Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

— Смотри-ка, защищаешь. — Отец хмыкнул. — Раньше ты его терпеть не могла. Говорила, у него руки холодные и он на тебя смотрит, как на прошение с ошибкой.

— Я выросла, отец. Теперь я знаю, что холодные руки не самое страшное в человеке.

Он покосился на меня, но смолчал. Мы прошли до конца дорожки и повернули назад, к светящимся окнам.

— Ну а теперь рассказывай.

— Что рассказывать, отец?

— Всё, чего не было в письмах. Письма твои я читал. Гладкие письма. — Он остановился и повернулся ко мне. — Ты писала такие же гладкие, когда тебе было двенадцать и ты разбила материну вазу.

Я засмеялась. Смех вышел настоящий, первый настоящий за все эти дни, и от него защипало в глазах.

— Дом чужой, отец. Пишу, что можно.

— А говорить что можно?

Ночь стояла вокруг тихая. Где-то за спиной светились окна дома Эшфордов, все до одного. Я могла сказать сейчас. Слова были простые: увезите меня, отец. Он бы увёз. Он бы посадил меня в карету этой же ночью, заплатил бы неустойку, пережил бы скандал и глазом не моргнув выдержал бы всё, что сказала бы ему провинция.

И через полтора года его увели бы на плаху, а я смотрела бы из отцовского дома, как это происходит, и не смогла бы предъявить никому ничего, кроме своих домыслов.

— Мне сказали про коменданта, — произнёс отец, не дождавшись ответа. Голос у него стал строгий. — После. Когда всё уже случилось. Ты могла отказаться?

— Это честь, отец.

— Я спросил не это.

Гравий хрустнул. Я смотрела на тёмные розы у шпалеры и выбирала слова.

— Я согласилась сама. Так было нужно для дома, в который я вхожу.

— Для дома. — Он повторил это слово, взвешивая. — Амалия. Посмотри на меня.

Я посмотрела. В темноте его лицо было серым и старым, и глаза блестели.

— Если хочешь, я увезу тебя, — сказал отец. — Сегодня. Сейчас. Неустойку заплачу, скандал переживу, я не так беден и не так стар, как им кажется. Скажи слово, и утром ты проснёшься дома.

Вот она, дверь. Настежь распахнута. А за ней отцовский дом, и моя старая комната. И жизнь, в которой не надо мило улыбаться своим убийцам за завтраком.

Но и плаха в конце. Для него.

— Я хочу замуж, отец, — сказала и улыбнулась ему. — Правда хочу.

Это была самая тяжёлая ложь в обеих моих жизнях. Отец смотрел на меня долго, ища признаки лжи, и я держала улыбку, как ведро с водой на весу: руки дрожат, а поставить нельзя.

— Ну, раз хочешь, — сказал он наконец.

Не поверил. Наполовину не поверил, я видела. Но у него не было ничего, кроме моего слова, а слово я дала твёрдое.

Обратно мы шли молча. У крыльца он взял меня за руку, повернул ладонью вверх и вложил в неё маленький свёрток.

— От матери осталось. Хотел на свадьбе отдать, при всех, да передумал. Это не для всех.

В свёртке была цепочка с кулоном: серый речной жемчуг, простенькая старая оправа. Мамина. Я помнила эту цепочку у её горла и помнила, как в прошлой жизни отец отдал мне её точно так же, у этого же крыльца, с этими же словами.

Тогда я её потеряла. В первый же год, в этом доме, и даже не заметила когда. Хватилась перед родами, перерыла все шкатулки, ревела полдня, а Дэмиан утешал: купим другую, лучше.

Другую. Лучше.

Я сжала кулон в кулаке так, что оправа отпечаталась на ладони.

— Спасибо, папа.

— Носи. — Он смотрел в сторону, на фонарь у ворот. — Мать бы порадовалась. Она в тебе души не чаяла, всё боялась, что я тебя заучу своими бумагами. Не заучил вроде.

— Не заучили.

— Вот и славно. — Он кашлянул. — Иди спать, Ами. Завтра длинный день.

Он крякнул, отвернулся и стал подниматься по ступеням, громко ругая здешнюю сырость.

Ночью я не спала.

Дом затих поздно. Я слышала, как разошлась прислуга, как сторож протопал свой полночный круг, как ветер возил по крыше мокрые ветки. Я лежала одетая поверх покрывала и слушала.

В прошлой жизни это случилось в такой же час, между полуночным обходом и четырёхчасовым.

Тогда в дверь поскреблась Фелма, перепуганная до икоты: к вам гость, миледи, я говорила, что нельзя, а он… И осеклась, потому что он уже стоял за её плечом, в тёмном, без мундира, и от него пахло дождём.

Он отослал Фелму взглядом. Я сидела в постели, натянув одеяло до подбородка, и он на это усмехнулся, отвернулся к окну и заговорил, буднично, будто продолжал давний разговор.

Он сказал, что завтрашней свадьбы не будет. Что с Эшфордами он разберётся сам. Всё это вопрос трёх дней. Что он берёт меня в жёны и что в столице мне понравится больше, чем в этой сырости.

Он не спрашивал. Он ставил меня в известность, спокойно и по-хозяйски, и вот тут я перестала бояться, потому что во мне всё застыло, ведь я любила Дэмиана. Ведь ради него только легла с драконом.

Я сказала ему, что скорее выйду за убийцу, чем за него.

Он выслушал, наклонив голову, будто запоминал формулировку. Потом подошёл и положил мне на одеяло браслет. Тёмные бусины, половина с крохотными узорами.

«Он из слёз хрустального дракона. Называется „Второй шанс“. Надеюсь, ты мне его дашь».

Я хотела швырнуть подарок ему вслед. Он сказал от двери, не оборачиваясь: он не берёт назад ни слов, ни подарков. И вышел. И больше я его не видела, до самого конца своей первой жизни.

Часы внизу пробили два.

Я лежала и слушала. Дом молчал. Дождь перестал, и стало слышно, как капает с крыши, реже и реже.

В три я встала и подошла к окну. Двор был пуст, ворота заперты, у ворот горел фонарь, и в его свете блестела мокрая брусчатка. Никого.

Ну и что ты стоишь? Что ты хочешь увидеть? Он расплатился и уехал. Тебе всё сказали ещё утром, бросив чешую на кровать.

Я вернулась в постель и легла лицом к стене.

Он не пришёл.

Дурочка. Радуйся: одной переменной меньше.

Но радости не было. Была дыра размером с пропасть в груди.

Под утро я всё-таки задремала, и мне приснился Тео. Он сидел на коленях у старухи, тянул её