Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

Глава 1. Две щетки и один муж

Муж застрял между гладильной доской и корзиной с тарелками.

Генриетта остановилась на пороге, прижимая к груди последние желтые цветы. Днем Раймунд стоял рядом с ней перед городским писцом, высокий, серьезный, очень красивый в темном сюртуке. Теперь сюртук был расстегнут, рукав зацепился за корзинную ручку, а над его плечом торчала завернутая в полотно щетка.

— Не смейся, — сказал он. — Я почти прошел.

Она поставила цветы на ближайший ящик.

— Я и не смеюсь.

— Ты вся приготовилась.

Генриетта попробовала помочь. Корзина сдвинулась, внутри жалобно звякнули тарелки, и Раймунд замер с поднятым локтем, похожий на человека, которому посреди танца сообщили нечто неприятное.

Она не выдержала.

— Не двигайся. Я сейчас тебя освобожу. Сначала тарелки, потом мужа.

— Я настаиваю на обратном порядке.

— Тарелки мне отдала сестра. Она спросит.

Генриетта присела, отвела ручку корзины и высвободила рукав. Раймунд переступил через сверток, отложил доску, поймал ее за обе руки и притянул к себе. Поцелуй получился неловкий: она еще сидела на корточках, он согнулся слишком низко. Пришлось встать. Это сразу улучшило дело.

За открытой дверью прогрохотала последняя отъезжающая тележка. Никто не окликнул их, не попросил еще раз посмотреть на молодых, не напомнил о забытом пакете. Генриетта услышала, как лошадь за поворотом перешла на более ровный шаг, и только тогда позволила себе обнять мужа за шею.

Восемь месяцев она провожала его или уходила сама. Даже когда оставалась до утра, в комнате существовал час, после которого нужно было собирать свои вещи. Сейчас дорожная сумка стояла рядом с его сундуком, обе прежние квартиры были сданы, и уходить было некуда, кроме собственной кухни.

— Я хочу закрыть дверь, — сказала она ему в губы.

Раймунд протянул руку назад. Дверь ударилась о сверток и осталась приоткрытой.

Они посмотрели вниз.

— Это твоя щетка? — спросила Генриетта.

— Твоя.

— У моей зеленая ручка.

Из полотна торчала зеленая ручка.

— Очень убедительное доказательство, — признала она.

Он поднял щетку, и Генриетта наконец повернула задвижку.

В доме было тихо. Не празднично тихо, как за закрытыми дверями комнаты, где все ждут торжественных слов, а обыкновенно: в кухне капала вода с принесенного таза, наверху скрипнула от вечерней прохлады половица. В гостиной пахло деревом, бумагой и цветами. Окна выходили на Круглую улицу, по которой Генриетта прежде ходила к рынку, даже не думая, что однажды будет смотреть на прохожих из этого дома.

— А теперь, — начал Раймунд.

Ее живот издал выразительный звук.

Он опустил взгляд на талию жены.

— Да. Именно это я и собирался сказать.

На свадебном обеде она почти ничего не съела. Все время хотелось отвечать людям, смеяться, разглядывать собственную руку в его ладони. Сейчас хотелось совсем простых вещей: горячей картошки с маслом, снять туфли, лечь рядом. В любой последовательности, хотя картошка настойчиво требовала первого места.

— Нам нужен ужин и постель, — объявила Генриетта. — Остальное может до завтра.

— Согласен. Где постель?

Они одновременно посмотрели на лестницу.

Матрас доставили днем и подняли в большую комнату. Одеяло лежало в сундуке Раймунда, подушки были у окна. А белье Генриетта утром решила освежить. Ведь стиральной рамке все равно, свадьба у хозяйки или нет, и чистые простыни в новом доме казались таким естественным началом, что она не оставила сухой ни одной.

Потом за ней приехала Леокадия, пришлось спешно закреплять гребень, менять туфли, искать собственную подпись под последней арендной распиской. Белье перевезли влажным.

— Оно уже на перекладине, — сказал Раймунд, когда она призналась. — Я повесил перед тем, как полез спасать тарелки. Сушилка моя, она встряхивает сильнее твоей. К ночи будет сухо.

— Не испугается моего белья?

— Еще ни разу не жаловалась.

Генриетта сняла туфли прямо в прихожей. Пол оказался прохладным. Она пошевелила пальцами ног, с удовольствием посмотрела на мужа и направилась на кухню. Он пошел за ней, неся щетку.

Кухня еще не была похожа на ту, которую она представляла, когда они впервые осматривали дом. Тогда здесь стоял пустой стол, на стене двигалось пятно солнца, и Генриетта сразу увидела будущие завтраки: Раймунд у окна, она у плиты, на подоконнике цветы. Теперь стол занимали три коробки, солнце ушло, а Раймунд держал две щетки и пытался определить, какую можно поставить за дверь.

— Обе, — сказала она.

— Тогда дверь не откроется до конца.

— Значит, одну.

Он поставил свою, с темной рукоятью.

— А эту?

Она взяла зеленую щетку и прислонила рядом.

Раймунд молча посмотрел на дверь.

Генриетта рассмеялась и унесла свою в прихожую.

На подоконнике стоял соединитель с двумя ключами. Ее был светлее и короче, его снабжен потертым кожаным шнурком. Каждый сохранял давно установленную последовательность: ее щетка двигалась после завтрака, крышка на прохладном шкафчике удерживала утреннюю свежесть, рамка перемешивала замоченное белье. Раймунд предпочитал запускать уборку перед уходом и не любил, когда предметы шевелились у него под ногами. В прежних комнатах все это прекрасно работало.

В новом доме пока стоял временный соединитель. При осмотре Гортензия Вальш объяснила им, как включать старые серии по очереди до установки общего распределителя. Генриетта запомнила простое правило: сначала один ключ закончит, потом можно поворачивать второй. Раймунд даже прикрепил к соединителю белую нитку, чтобы не спутать свободное гнездо с занятым.

— Сначала сушим, — напомнил он. — Потом кухня. Минут двадцать еще.

— Я пока все достану.

— Я освобожу стол.

— Только не ставь мои бумаги на пол.

— Я видел надпись.

На верхней коробке было написано: «Уроки. Не ставить под тяжелое». Раймунд прочитал надпись, поднял коробку обеими руками и отнес в гостиную. Генриетта проводила его взглядом. Ей нравилось, как он брал вещь: без лишнего движения, сразу находя место для ладоней. Она знала эти ладони и сейчас отвлеклась от кухонного дела гораздо сильнее, чем могла себе позволить при пустом желудке.

Он вернулся и застал ее с ножом и неочищенной картофелиной.

— Ты передумала ужинать?

— Я думаю.

— О картошке?

— Почти.

Он понял. Во всяком случае, подошел настолько близко, что ей пришлось отложить нож.

— Нам действительно надо поесть, — сказала она.

— Я совершенно согласен.

— Тогда почему ты меня держишь?

— Чтобы ты не передумала.

Она прижалась лбом к его груди, сдерживая смех, и на несколько мгновений перестала беспокоиться о количестве коробок. Потом все-таки оттолкнула его ладонями.

— Иди. Что-нибудь полезное сделай.

— Выгоняют в первый день.

— Возвращайся с солью, и тебя снова примут.

Соль нашлась в его сундуке с кухонными вещами, аккуратно завернутая вместе с двумя чашками. Генриетта хотела спросить, почему вместе, но вспомнила наволочки рядом с яблоком в своем дорожном свертке и промолчала.

Печь разгорелась без всякого участия чар. Вода шла, если несколько раз нажать на ручной насос у крана. Генриетта наполнила кастрюлю,