Пышка для главврача - Эвелин Найт

Мы поженились в апреле. Маленькая церемония, только самые близкие — человек двадцать. Ирина Петровна плакала от счастья и сморкалась в кружевной платочек. Мой бывший научный руководитель, профессор с тридцатилетним стажем, толкал тост и сказал, что я всегда была его лучшей студенткой, а теперь стала лучшей женой. Артём выронил бокал с шампанским, когда я вошла в зал. Серьёзно. Просто выронил, и бокал разбился вдребезги на мраморном полу, а шампанское разлилось белой лужей.

— Простите, — сказал он гостям, не отрывая от меня глаз. — Моя жена слишком красивая. Я отвлёкся.

Я шла к нему по проходу в кремовом облегающем платье, которое подчеркивало всё, что я раньше пыталась прятать — грудь, талию, бёдра, — и чувствовала себя самой красивой и счастливой женщиной на свете. Потому что он смотрел на меня так, будто я — восьмое чудо света. И я знала, что он не врёт. Не играет. Не притворяется.

Медовый месяц мы провели в Италии — ели пасту, пили вино, гуляли по мощёным улочкам и занимались любовью в каждом отеле, где останавливались. А потом вернулись домой и начали жить — обычной, нормальной, счастливой жизнью.

Теперь была суббота. Обычная, ленивая, сонная суббота в нашей общей квартире. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, за окном чирикали какие-то наглые птицы, а я стояла на кухне в одном его хирургическом халате, накинутом на голое тело, и пекла блинчики.

Артём обожал мои блинчики. Говорил, что они такие же пышные, румяные и аппетитные, как я. За это обычно получал полотенцем по заднице, но блинчики всё равно получал. И комплименты тоже — куда ж без этого.

Я как раз переворачивала очередной блинчик — золотистый, с хрустящим краешком, — когда услышала сзади сонный голос:

— Чем это так вкусно пахнет?

Обернулась. Он стоял в дверях кухни — взлохмаченный после сна, в одних домашних штанах, низко сидящих на бёдрах, с отпечатком подушки на левой щеке. Смотрел на меня голодными глазами, и я точно знала — не на блинчики он смотрит.

— Завтраком, — невинно сказала я. — Умойся и садись за стол. Кофе готов, блинчики почти готовы.

Он не умылся. Вместо этого подошёл сзади, обхватил меня руками и прижался всем телом. Я почувствовала его утреннюю эрекцию — твёрдую, горячую, — упирающуюся мне в поясницу. Его ладони скользнули под халат, легли на мой мягкий живот, погладили, поднялись выше.

— Доброе утро, жена, — прошептал он мне в ухо, одновременно целуя шею.

— Доброе, муж. Убери руки, блинчики сгорят.

— Плевать на блинчики. Ты стоишь тут в моём халате, на голое тело, пахнешь ванилью и свежим кофе. Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь?

Его ладони поднялись ещё выше и накрыли мою грудь — мягко, но уверенно. Большие пальцы нашли соски и начали поглаживать их круговыми движениями. Я вздрогнула и чуть не выронила лопатку.

— Артём! Я готовлю завтрак!

— Готовь. Я тебе не мешаю.

— Очень даже мешаешь!

— Ничего подобного. Просто стою рядом.

Он целовал мою шею, плечи, а его пальцы тем временем вытворяли с моими сосками такое, что у меня подкашивались колени и расплывалось перед глазами. Я всё ещё держала лопатку, но уже смутно помнила, зачем. Блинчик на сковороде начал подгорать.

— Доктор, — выдохнула я, откидывая голову ему на плечо, — у меня острое желание. Требуется немедленная реанимация. Пациентка в критическом состоянии.

— Блинчики подождут, — прорычал он, разворачивая меня к себе и выключая плиту. — А мой аппетит — нет. И я намерен его удовлетворить. Немедленно.

Он подхватил меня на руки — легко, как тогда, в самый первый раз, — и понёс в спальню. Я смеялась и брыкалась, но не очень убедительно. Халат распахнулся, открывая моё тело, и он на ходу прижался губами к моей груди. Язык обвёл сосок, губы сомкнулись, втянули — и я застонала, запуская пальцы в его волосы.

— Ты невозможный.

— Зато твой.

В спальне мы рухнули на кровать, которая всё ещё была тёплой и пахла нами. Он целовал меня везде — шею, грудь, живот. Перевернул на живот и поцеловал позвоночник — каждый позвонок, медленно, спускаясь всё ниже. Добрался до ягодиц, поцеловал их, чуть прикусил — я взвизгнула и засмеялась.

— Ты что делаешь?

— Изучаю анатомию, — пробормотал он. — У меня сегодня углублённый курс.

Его язык скользнул по мне сзади — влажно, горячо, — и я вцепилась в подушку, застонав. Это было новое ощущение — немного странное, немного стыдное, но невероятно возбуждающее. Его пальцы одновременно нащупали клитор и начали двигаться — медленно, ритмично.

— Артём… боже…

— Нравится?

— Да… чёрт, да…

Он продолжал — попеременно лаская меня сзади языком и вводя пальцы во влагалище, нащупывая точку G, — пока я не начала дрожать на грани. Перед глазами плыли цветные пятна. Я вжималась лицом в подушку и стонала его имя как молитву.

— Не сейчас, — выдохнула я, переворачиваясь на спину и притягивая его к себе. — Хочу тебя внутри. Хочу смотреть тебе в глаза.

Он вошёл — медленно, как всегда, давая почувствовать каждый сантиметр. Я обхватила его ногами, руками, прижала к себе так близко, как только могла. Мы двигались в едином ритме, глядя друг другу в глаза.

Теперь мы знали друг друга. Знали, где прикоснуться, чтобы вызвать дрожь. Знали, что прошептать, чтобы сорвать стон. Знали ритм, знали паузы, знали тот самый момент, когда нужно ускориться, и тот самый момент, когда нужно замедлиться, чтобы продлить удовольствие. Мы были как два музыканта, которые играют дуэтом уже много лет — слаженно, гармонично, идеально.

— Я люблю тебя, — сказал он, когда мы оба дрожали на грани. — Каждую твою чёртову клеточку. Каждую ямочку, каждый изгиб.

— И я тебя люблю. Каждую. Даже твой невыносимый характер.

Он засмеялся, но смех перешёл в стон. Оргазм накрыл меня тёплой, обволакивающей волной — не взрывной, как иногда бывало, а мягкий, глубокий, длящийся и