Бедная родственница - Лина Хост

Матушка даже глаз не подняла от вязания, только спицы на миг замедлились, пока она вспоминала.

— Тридцать два, дорогая. Или тридцать три? Нет, тридцать три, кажется, да. — Спицы снова замелькали, нитка натянулась и ослабла. — Он ведь нам, строго говоря, не совсем родня, помнишь? Не по нашей крови. Его отец, лорд Генри, в первый раз был женат на тётушке Дженет; детей у них не было, она рано умерла, бедняжка. Потом он женился второй раз, на Маргарет Стюарт, совсем молоденькой, моложе его на двадцать лет, и Маргарет родила уже после того, как наш дед умер, так что получается… — Она наморщила лоб, сбилась, тихо чертыхнулась и начала ряд заново. — Ну, словом, он сын второй жены Генри. Не по нашей линии. Унаследовал поместье и титул, потому что больше никого не осталось, но кровь у нас, если разобраться, разная, совсем разная. Мы Макгрегоры, а он идёт через Стюартов — это вообще другая ветвь…

Я сидела на кровати, смотрела в окно, за которым в косых лучах предвечернего солнца цвёл розовый сад, и чувствовала, как внутри неприятно стянутое напряжённие чуть-чуть ослабло.

Не родственник по крови. Сводный, через вторую жену, через покойного Арчибальда, через цепочку чужих смертей и поздних браков. Дядя по бумагам и по традиции, которая в этих краях, похоже, держалась крепче кровного родства. Но не по крови.

Это, разумеется, ничего не меняло и менять не должно было — я понимала это прекрасно.

Но где-то на самом дне, там, где честность оказывается важнее приличий, что-то тихо, виновато, почти неслышно выдохнуло.

Потому что на крыльце, стоя перед ним в застиранном сером платье, с рыжими лохмами, вылезшими из-под шпилек, я, кажется, слишком долго и слишком откровенно смотрела на изгиб его губ, на тёмные волосы и на плечи под безупречным сукном сюртука. И если бы он при всём этом оказался ещё и кровным родственником, мне, пожалуй, следовало бы обеспокоиться всерьёз. А так — только слегка.

Впрочем, слегка обеспокоиться всё равно стоило.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошла молоденькая конопатая служанка в чистом, туго накрахмаленном переднике и белом чепце. В руках она несла тяжёлый серебряный поднос, на котором стояли фарфоровый чайник, две чашки с блюдцами, молочник с густыми сливками и тарелка, при виде которой я на мгновение забыла и про дядюшку, и про кровное родство, и про изгиб чьих бы то ни было губ, потому что на тарелке лежал настоящий толстый золотистый шортбред.

Шортбред - традиционное шотландское печенье. Обычно его готовят из сахара, сливочного масла и пшеничной муки.

На поверхности поблёскивали крупинки сахара, и по одному только виду было ясно, что он рассыплется на крошки, стоит к нему прикоснуться. От него так густо, так вызывающе пахло сливочным маслом, что у меня тут же наполнился слюной рот, и мне пришлось сглотнуть и отвернуться к окну, чтобы не выдать себя.

Служанка расставила чашки, разлила чай, аккуратно, не поднимая глаз, присела в коротком книксене и уже повернулась к двери, когда матушка, отложив вязание с той оживлённой решительностью, которая накатывала на неё волнами и не знала преград, окликнула её.

— Милая, — сказала она мягким, ласковым и совершенно непоколебимым голосом, — будь так добра, передай лорду Уинтерботтому, что леди Макгрегор была бы счастлива выпить с ним чаю. Мы так давно не виделись, столько всего нужно обсудить.

Служанка замялась. Её взгляд метнулся к двери, потом к нам, потом в пол, а пальцы чуть крепче сжали пустой поднос.

— Простите, леди Макгрегор, — сказала она ровным, хорошо вышколенным, совершенно бесцветным голосом, и я сразу услышала за ним заранее выученную инструкцию, — лорд Уинтерботтом просил передать, что сегодня он, к величайшему сожалению, чрезвычайно занят делами поместья. Он надеется увидеть вас за ужином.

Она снова присела, развернулась и вышла, тихо, почти беззвучно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Матушка сидела с застывшей улыбкой, и улыбка эта медленно, по миллиметру, сползала с её лица. Спицы замерли в руках, нитка повисла. Потом она отвернулась к окну — быстро, слишком быстро, так обычно отворачиваются, когда не хотят, чтобы у них увидели глаза, — и тихо, деловито, будто ни к кому не обращаясь, сказала:

— Ну, конечно. Конечно, занят. Поместье такое большое, столько забот, разумеется, разумеется.

И тут же принялась вязать — быстрее, яростнее, чем прежде.

Я смотрела на неё: на круглую, ссутулившуюся спину, на толстые пальцы, мелькавшие над вязанием с какой-то отчаянной скоростью, на чуть покрасневший кончик носа. И чувствовала, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, в том месте, где у нормальных людей, вероятно, живёт терпение, а у меня, видимо, никогда не жило, медленно, тяжело, неостановимо поднимается злость.

Не Лиззина злость, нет. Лиззи, если судить по обрывкам памяти, была тихой и покорной. Моя злость была родом из двадцать первого века, из офисных планёрок и ночных смен, из разговоров с бывшими, из пустых холодильников и огромных квитанций за ЖКХ. Та самая горячая ярость, которая в прошлой жизни заставляла меня вставать, когда хотелось лечь, и говорить, когда правильнее было бы промолчать.

Занят. Чрезвычайно занят. В первый день.

Мы тряслись двое суток по разбитым шотландским дорогам в скрипучем гробу на колёсах. Матушка с её больными ногами и отёкшей спиной еле дошла от кареты до крыльца. А он чрезвычайно занят. Надеется увидеть нас за ужином.

Хоть бы в первый день. Хоть бы для виду. Хоть бы на десять минут спуститься, сесть напротив, взять чашку чая, спросить, как мы доехали, сказать что-нибудь вежливое, пустое, необязательное. Хотя бы сделать вид, что мы не пыль, не обуза, не досадная повинность, которую он тащит из приличия, скрипя зубами.

Нет. Чрезвычайно занят.

Ну что ж.

Я встала с кровати, подошла к той, на которую бросила шляпку, взяла её и надела, не торопясь расправляя ленты и глядя на своё отражение в бронзовом зеркале — рыжие пряди, веснушки, серое заштопанное платье, упрямо сжатый рот. И спокойно, очень отчётливо подумала: нет. Вот этого не будет.

Сидеть в отведённом углу, благодарно жевать печенье, ждать ужина и радоваться, что нас вообще пустили, — не будет. Лиззи, может быть, так бы и поступила. Но Лиззи больше нет. А я есть.

— Матушка, — сказала я, и мой голос, к моему собственному удивлению,