Бедная родственница - Лина Хост

— Спокойной ночи, дядюшка Эдвин, — ответила я.

Он развернулся и пошёл по коридору, и я смотрела ему в спину, на чуть ссутуленные плечи, на затылок, на тёмные волосы, и стояла на своей третьей ступеньке, вцепившись в перила, и не двигалась, пока его шаги не стихли и дверь кабинета не закрылась.

Потом я медленно выдохнула всей грудью.

Физика. Эйнштейн. Узкий круг. Ложись спать, Лиззи. Просто ложись спать.

Леди Кэролайн Драммонд приехала на следующий день к обеду и без детей.

Это я отметила сразу: ни мальчика, ни девочки. Вероятно, решила, что знакомить потенциального жениха с потенциальными проблемами на первой же встрече — стратегическая ошибка. Умная женщина, подумала я. Расчётливая. Тридцатилетняя вдова из моего мира поступила бы точно так же.

Из кареты она вышла легко, придерживая подол зелёного шелкового платья левой рукой, и я разглядывала её из окна второго этажа, прижавшись лбом к стеклу.

Кэмпбелл не соврал: хороша. Не красавица, не из тех, при виде которых у мужчин отвисает челюсть, но хороша по-взрослому, по-уверенному, так, как бывают хороши женщины, которые точно знают, что им идёт. Тёмные волосы были уложены гладко, без единого выбившегося локона. Лицо спокойное, приятное, с мягким подбородком. Полноватая — но полнота эта была не рыхлой и не болезненной, а приятно тёплой и мягко округлой, такой, какую в этом веке, наверное, считали признаком здоровья и достатка. Плечи, грудь, бёдра — всё на месте, всё в пропорции. Интересно, подумала я, что бы сказал Фицуильям. Скорее всего — одобрил бы. Таз у леди Драммонд, кажется, был именно таким, какой он ценил.

Я отлепилась от стекла и пошла переодеваться.

За обедом леди Драммонд сидела напротив Эдвина, по правую руку от Кэмпбелла. Матушка — рядом со мной, и спицы её, разумеется, остались наверху, но пальцы всё равно шевелились, перебирая невидимые петли.

Начали с погоды. Разумеется, с погоды. В Шотландии, как я уже поняла, погода была не просто темой для беседы, а национальным видом спорта: её обсуждали так же подробно, страстно и безнадёжно, как в России обсуждали дороги и футбол.

— Третью неделю льёт, — сказал Кэмпбелл, отламывая хлеб. — У меня южное поле затопило.

— У нас тоже, — откликнулась леди Драммонд мягким низким голосом. — Ячмень стоит в воде. Боюсь, потеряем половину.

Кэмпбелл покачал головой и повернулся к Эдвину.

— Кстати, об урожае. У Кэролайн на севере, Эдвин, земли отменные. Ячмень — лучший в графстве, а пшеница такая, что мельники дерутся за неё. Я сам видел, прошлой осенью ездил.

Он говорил с таким энтузиазмом, будто продавал не чужие земли, а собственного скакуна. Леди Драммонд слушала, чуть наклонив голову, и на губах у неё играла сдержанная спокойная улыбка.

Эдвин слушал тоже. Лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как он чуть сжал челюсть.

— У меня в этом году сгнило больше трети запасов, — произнёс он ровно, не жалуясь, а констатируя, как констатируют убытки в бухгалтерской ведомости. — Зерно не успевают вывозить. Я отправляю во Францию, но судоходство в нынешнем виде… — он чуть поморщился, — кораблей не хватает. Маршруты ненадёжны. Половина груза приходит с плесенью.

Кэмпбелл нахмурился. Леди Драммонд подалась вперёд.

— Как я вас понимаю, лорд Уинтерботтом, — сказала она с искренним чувством. — У меня та же беда. Зерно гниёт, корабли опаздывают, убытки растут. Как много у нас общего.

Она произнесла это с лёгким нажимом на последнюю фразу и посмотрела на Эдвина так, что смысл прочитывался без труда: общие земли, общие проблемы, общее будущее, стоит только протянуть руку. Эдвин вежливо кивнул и промокнул губы салфеткой.

И тут я не выдержала.

— Простите, — сказала я, и все четверо повернулись ко мне, включая матушку, которая перестала шевелить пальцами и замерла, учуяв неладное. — Если у вас так много ячменя и зерна, и вы не успеваете его вывозить, и оно гниёт… почему бы не открыть производство виски?

Кэмпбелл моргнул. Леди Драммонд приподняла бровь. Матушка тихо втянула воздух сквозь зубы. Эдвин поставил бокал на стол и посмотрел на меня.

— Шотландский виски — это же… — я запнулась, подбирая слово, и чуть не сказала «бренд», но вовремя прикусила язык, потому что слово «бренд» в девятнадцатом веке, скорее всего, означало что-нибудь про клеймение скота, и сказала вместо этого: — …это имя. Репутация. Шотландский виски знают везде.

Вообще-то, подумала я, знают ли его везде именно сейчас, в этом конкретном десятилетии, я не имела ни малейшего представления. Но сам принцип казался мне здравым.

— Ячмень перерабатывается в виски, — продолжила я, чувствуя на себе пять пар глаз, считая горничную у двери. — Вместо того чтобы гнить на складе или плесневеть на корабле, зерно можно превращать в продукт, который не портится, который дорожает со временем и который можно хранить годами. Это… рациональнее.

Я понятия не имела, как именно делают виски. Знала только, что из ячменя — точно из ячменя, потому что у меня была аллергия на танины, и всё, что связано с виноградом, я не пила: ни вино, ни коньяк, ни граппу. Зато от пшеничной водки и ячменного виски голова не болела, и я пила их с чистой совестью, и именно благодаря этой аллергии знала наверняка, что виски делают из зерна, а не из винограда, и считала это единственным полезным знанием, которое дала мне моя непереносимость.

Леди Драммонд опустила вилку.

— Молодость, — произнесла она, и в мягком голосе прорезалась тонкая острая нотка. — Что с неё взять. Юные девушки ещё не понимают, что им не следует вмешиваться в дела, в которых они ничего не смыслят. — Она промокнула губы салфеткой и добавила с лёгкой улыбкой: — Впрочем, когда я была молода, я себе подобного не позволяла.

Она сказала это ровно со спокойной взрослой снисходительностью, которая должна была поставить меня на место мягко и окончательно. И я должна была смутиться, опустить глаза, пробормотать «простите» и замолчать. Так поступила бы Лиззи.

Но я вспомнила старый фильм, который смотрела на диване, под пледом, с третьей чашкой чая, в той жизни, которая осталась за тридевять. «Мемуары гейши». И реплику, которая тогда заставила меня расхохотаться и чуть не подавиться печеньем.

— Может вы просто не помните, — сказала я, глядя леди Драммонд прямо в глаза и улыбаясь самой вежливой, самой кроткой, самой Лиззиной из всех своих улыбок, — это ведь было очень-очень-очень-очень давно.

За столом стало тихо. Леди Драммонд медленно опустила салфетку. Улыбка сползла с её лица и в тёмных глазах мелькнуло нечто такое, от чего