Братья Кабал - Джонатан Л. Ховард

де Осма и Коллингвуд. Хорст отметил возможное значение этого приказа — если бы гроб уронили, он покатился бы вниз по лестнице, вызывая всевозможные тревоги и экскурсии по пути. Его комитет по встрече, скорее всего, окажется потрепанным и сломленным, что является весьма разумной причиной для того, чтобы они следовали за ним, а не предшествовали ему. Ему, однако, придется самому разбираться с ситуацией. Он был уверен в своей способности сделать это — по крайней мере, он мог бы с легкостью увернуться от странствующего гроба или, если бы ему захотелось, он мог бы остановить его, если бы смог найти достаточную опору. Был ли, следовательно, порядок спуска проверкой? Не упадет ли гроб "случайно"? Он надеялся, что нет. Это был хороший гроб, хорошо отделанный и очень удобный, и ему не хотелось бы видеть его разбитые углы и поцарапанные поверхности из-за короткой карьеры в санном спорте.

Однако его хозяева не решились на столь дешевую драму, и посадка внизу была произведена со всеми подобающими приличиями.

Встречающий комитет Хорста уговорил его пройтись с ними, в то время как его гроб повезли в другом направлении.

- Это отнесут в ваши покои, милорд Хорст, - объяснил де Осма.

- Мои покои? - Хорст действительно не привык к понятию ‘покои’ с тех пор, как сменил подвид.

Подвала или особенно просторного шкафа, безусловно, было бы достаточно. Действительно, его последним обычным местом отдыха в светлое время суток был сундук из тех, что используются для хранения несезонной одежды или одеял. Он остановился на мгновение, неожиданно испытав ностальгию по уютной темноте и запаху камфары.

Ошибочно приняв нерешительность за неудовольствие, Зиглер вмешался:

- Все окна были заложены кирпичом, милорд. Все, кроме одного, имеют северный вид, то есть сквозь него никогда не светит солнце.

Мужчины стояли и смотрели на Хорста — неумолимое выражение на лице де Осмы, которое могло даже скрывать скуку, и все это время Коллингвуд наблюдал за Хорстом, как человек наблюдает за змеей во время кормления в террариуме, его отстраненная невозмутимость была маской, скрывающей ожидание сенсации. Что касается самого фон Циглера, то очевидное стремление угодить перекрывало очевидное отсутствие уверенности, и Хорст понял, что этот человек не привык приспосабливаться к другим ни в материальном, ни в нематериальном смысле.

- Это очень заботливо с вашей стороны, - это было все, что Хорст смог придумать в ответ, к своему собственному разочарованию.

 Однако все, что он говорил, казалось, имело подтекст для мужчин. Они глубокомысленно кивнули, прежде чем снова двинуться дальше. Хорст последовал за ними, решив при этом говорить с ними как можно меньше в будущем. Он не был уверен, радоваться или раздражаться тому, что они считали его более умным, или мудрее, или, возможно, и тому и другому вместе, чем он был на самом деле. В любом случае, было определенно разумнее продолжать верить в это, и он с сожалением осознал, что не было более быстрого способа разубедить их в этих заблуждениях, чем открыть рот.

Пока они шли — и Хорст не мог избавиться от ощущения, что они были в процессии без зрителей — он услышал глухие удары обеденного гонга, прозвучавшие где-то впереди него.

- А, как раз к обеду! - сказал фон Циглер.

Это была ложь; они проходили мимо низкого столика, на котором стояли французские настольные часы, и Хорст заметил время, проходя мимо. Если только в той части света, куда они его привезли, не было принято придерживаться на редкость эксцентричного времени приема пищи, то гонг прозвучал специально для их удобства.

Они подошли к тому, что, по-видимому, было столовой, двойные двери были закрыты, а рядом с ними с неумолимостью скульптуры с острова Пасхи ждал хорошо смазанный маслом дворецкий сверкающего вида. При их приближении он открыл двери и плавно прошел вперед, словно это было танцевальное па в особенно грациозном вальсе.

- Граф фон Циглер, Висконде де Осма, мистер Бертон Коллингвуд и, - объявил он, сделав небольшую паузу, прежде чем продолжить, - Хорст Кабал. - Еще одна пауза, и затем он добавил странным, быстрым уменьшительным, как английский викарий, заканчивающий объявление прихода: "Повелитель мертвых".

Даже в то время, как часть разума Хорста задавалась вопросом, что Дебретт мог бы сделать из этого своеобразного использования титулов, остальная часть его внимания была занята тем, что приветствовало его в комнате. Комната была огромной, с высокими сводами, и, конечно, скорее всего, когда-то это был зал для аудиенций какого-нибудь древнего короля, склонного к грандиозным жестам, чем что-то столь уютное, как обеденный зал. Пиры для сотен гуляк, которые включали в себя разбрасывание куриных ножек и домогательства обслуживающего персонала, возможно, но интимный тет-а-тет- никогда.

В огромной гулкой каменной пустоте зала обеденный стол, который выглядел бы впечатляюще практически в любой другой обстановке, стоял немного дальше центра комнаты от входа и был выровнен по своей длинной оси по направлению к нему. Несмотря на объемность и великолепие стола — около двадцати пяти футов в длину - это все равно было похоже на покрывало для пикника в вестибюле крупного столичного железнодорожного вокзала, где место пассажиров занял персонал, стоявший вокруг, с белыми полотенцами на рукавах ливрей, даже их привычного мастерства казалось недостаточным для такой обстановки. С левой стороны стола разговаривали мужчина и женщина, которые повернулись на объявление лицом к вновь прибывшим.

Рядом с де Осмой и его коллегами без приглашения появился слуга, и Хорст был почти поражен появлением другого человека рядом с ним. Его чувства намного превосходили те, которыми он наслаждался, когда был простым смертным, и поэтому он совсем не привык к людям, незаметно подбирающимся к нему, демонстрируя, что в хорошей школе дворецких могут научить навыкам скрытности, которые посрамили бы японских ниндзя, а также тому, как складывать салфетку, крахмалить воротничок и другим способностям, которые в целом более полезны для мира, чем метание сюрикенов.

Его провели к левой стороне стола, и когда он приблизился, другой вездесущий слуга усадил женщину. По своей привычке, отточенной годами пылких гормональных увещеваний и все еще укоренившейся, несмотря на изменившуюся натуру, он окинул ее оценивающим взглядом, приближаясь. Ее волосы и глаза были темными, что он назвал бы средиземноморским типом, если бы не смертельная бледность. Она тоже была худой, и у него возникло подозрение на болезнь. Он дал ей на вид от тридцати до тридцати пяти, хотя простое черное платье, которое она носила, вполне смотрелось бы неуместно на его бабушке, вплоть до колье и