Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин
«Я не знаю, что мне делать, Рихард,» — жалуется Фрост. Удивительное дело, фон Берлиц уже сомневается в искренности слов старого приятеля, подозревая, что все эти откровения преследуют одну цель — заставить раскрыть душу самого фон Берлица. Сам Рихард постепенно прозревает и нравственно взрослеет. Образованный человек, столкнувшись с явлениями, ломающими философию привычного бытия, он начинает отрицать ценности, основанные на насилии и нравственных извращениях. Это неизбежно, только вот прозрение и возрождение фон Берлица движется извилистым путем, незаметно для самого героя повторяя все перипетии развития национал-социализма, исподволь извратившего гуманистические основы общественного развития на их полную противоположность.
Рихард фон Берлиц переживает мучительные сомнения. Он делится этими сомнениями с Лизой, с удивлением обнаруживая, что мысли его не вызывают у девушки отклика. Более того, Лиза Монкевиц обнаруживает сходство с белокурой легендарной воительницей Валькирией, не знающей страха и сомнений. Она не испытывает сомнений, она готова умереть за идеалы рейха.
Хороша сцена, в которой фон Берлиц, попрощавшись с возлюбленной, остается один и садится у иллюминатора, разглядывая вогнутую и слабо освещенную ледяную поверхность. Где-то у горизонта переплетаются в фантастический узор смертельно опасные Голубые нити, сам астролет окружен многочисленными Ледяными кочками — чуждый мир, в котором царит смерть. Но куда им всем предстоит возвратиться? Им предстоит возвращение в приятный и уютный мир. которым, однако, также правит смерть.
Устав от сомнений, фон Берлин отправляется к капитану. Шарнгорст выслушивает его и кивает — еще один усомнившийся в правоте ариев, в их непреложном праве распоряжаться жизнью и смертью всех живых существ, населяющих Землю. «Это система, мальчик, — говорит седобородый капитан Шарнгорст. — А системы редко бывают справедливыми. Но если система несправедлива, то ее необходимо сломать». Страшные веши говорит капитан.
«Что же нам делать?» — растерянно спрашивает фон Берлиц.
«Возвращаться на Землю, мой мальчик, — говорит ветеран. — Обязательно возвращаться».
«Что мы можем сделать в одиночестве, — растерянно спрашивает фон Берлиц. — Что мы можем изменить?»
«Даже одиночка может многое, — отвечает Шарнгорст. — А ты не один. И я не один. Две единицы, объединенные общей целью, уже представляют гарнизон. А таких единиц — тысячи. Главное — объединить их, чтобы они стали силой».
Последующие главы значительно слабее. Возвращение на Землю. Предательство Лизы Монкевиц, оказавшейся тайным агентом всемогущего гестапо. Трусость Фроста. Заключение в концлагерь и побег. Подземный лагерь Шамбала в Гималаях. Бои. Поражения и победы. Набор, присущий социально-приключенческому роману. Разумеется, нет сомнения в окончательной победе добра, хотя перспективы ее не обозначены четко.
Мне кажется, что главное в романе совсем не это.
Буряков ухватил главное. Ограниченность Вселенной, ее конечность делают бессмысленными все социальные построения, основанные на насилии и угнетении. Миром правят дружелюбие и гармония. Золотой Век изолированных островных цивилизаций прошлого убеждает нас в этом. И самое главное — образованный и умный человек, будь даже он частью любого самого несправедливого общества и его конечным продуктом, рано или поздно осознает это и вступает на путь борьбы. Даже если у этой борьбы нет видимых перспектив и надежд на успех. Исторических примеров тому более чем достаточно.
А те, кто нравственно не созрел и кто ставит приключения тела выше приключений духа, могут читать эту книгу как роман приключений бравых арийцев, если им по духу утопические построения национал-социализма, умело использованные автором, и если господство одной расы над другими не вызывает у них внутреннего протеста.
Текст — даже самый талантливый — есть всего лишь графическое изображение умственных построений автора. Каждый в нем увидит лишь то, до чего он духовно дозрел.
ВООБРАЖЕНИЕ
Любая картина — маленький кораблик, плывущий по океану жизни из нашего прошлого в наше будущее. Художник останавливает мгновение, давая ему вечность.
Шит Лукас был неудачником.
Его картины считали пачкотней и почти не покупали, случайный меценат мог взять у Лукаса его картину за сытный обед или несколько десятков франков, которые художник в тот же вечер тратил в ближайшем кабаке. Была лишь одна картина, с которой художник не расставался. Картина оставалась без названия. Впрочем, название оказалось ненужным.
На картине падала вниз цирковая гимнастка.
Она падала на красное сукно арены, оттенявшее ее белое трико.
Изогнутое в смертельном падении тело гимнастки прописано нечетко, тело словно смазано ожиданием удара о землю. Четко и резко выписан лишь взвихренный падением нимб золотых волос девушки.
Фон выписан детально.
Видна каждая морщинка на сукне арены, рассыпанные опилки, готовые жадно впитать кровь. Замер униформист, оцепенев от ужаса.
Вокруг арены темнеют ряды, и в этих рядах выделяются отдельные тщательно выписанные лица.
Полное лицо толстухи, прикрытое не менее полной рукой. На сардельках пальцев выделяются перстни. Круглые ногти наманикюрены, и алые коготки оттеняют лицо, полное нетерпеливою и злого ожидания.
Неподалеку застыл худой жилистый старик. Рот его полуоткрыт, морщинистое лицо полно ужаса и бессильного сострадания к падающей на гибельную арену гимнастке.
Чуть ниже сидит равнодушный господин в тройке. Кажется, он что-то жует. Лицо его безмятежно и полно интереса к происходящему. Человек в тройке занят только собой, похоже, нет в мире сил, способных его разбудить.
Маленький мальчик, кусающий в волнении мороженое. Он еще далек от мыслей о смерти и ему происходящее кажется головоломным трюком, заставляющим замереть сердце. Похоже, мальчишка даже не подозревает, что наблюдает полет к смерти.
А вокруг сотни неясно прописанных лиц — массовка, сливающаяся в один вращающийся фон, который превращает падение гимнастки в подлинную человеческую драму.
Гимнастка была подругой Шита Лукаса и погибла у него на глазах. Несомненно, ее смерть повлияла на психику художника, не зря же после его смерти в мастерской были обнаружены сотни набросков к картине, из которых Лукасом был выбран единственно возможный.
Вглядываться в картину было невозможно.
Сразу же ощущалась слабость в ногах, головокружение, и посетитель мастерской спешил отойти прочь к более спокойным полотнам. Критик Леборн, ставший приятелем художника и обещавший ему большое будущее, преодолевая чувство страха, смотрел на картину, пока не почувствовал, что его затягивает в концентрически сужающуюся у арены трубу мрака, тело его