Марсианская роза: Научно-фантастические повести и рассказы - Сергей Николаевич Синякин

как там и что. Сами знаете, марсиане марсианами, а здание на балансе, за него директору отвечать, если что-то случится. Лошаков и говорит: сходи, Валера, погляди, что там делается. Остальной персонал марсиане в баню не пускали, а я им незаменимый был, кто же за освещение и подогрев ответит? Им туда в бассейн масло привозили, вот я и должен был его подогреть до сорока градусов, такие вот требования у марсиан были. Там на них смотреть жутковато — плавают, фыркают, щупальца, как змеи, взметаются. Треск стоит, словно медведь в лесу щепу дерет. Щелкают клювами, глаза круглят, щупальцами друг друга хлещут. Лишний раз заходить не хочется. Уставятся на тебя своими глазищами, не поймешь, чего они хотят — чтобы ты ушел или — на стол тебя и к портативке на все твои литры… А в тот день им масло меняли, поэтому и ждать долго пришлось. Сначала старое слили, потом новым маслом бассейн часа полтора наполняли, потом греть пришлось. Я-то не все время сидел, выходил, конечно, с кумом пивка попили. Вернулся около десяти вечера, обесточил все, как полагается, и домой ушел. Двадцать третьего с кумом на рыбалку ездили, вечером должен был зайти и еще раз масло подогреть, но подумал, что оно тепло держит хорошо, двадцать четвертого и подогрею. А двадцать четвертого выяснилось, что их нет нигде, и куда они подевались, никто не знает. Меня уже кто только не допрашивал. Нечего мне добавить, я уже вчера майору говорил.

Он замолчал, вопросительно глядя на меня. На лбу Валеры Васильева блестели капельки пота, выражение лица было плаксивым, но уши! Они пламенели! Чтобы скрыть смущение, электрик достал из кармана алюминиевую расческу с длинной ручкой и причесался.

— Нечего, говоришь, добавить? — спросил я. — Правильно, Валера. Что тебе еще добавить к своему вранью? Тебе ведь надо, чтобы рассказ правдоподобно смотрелся, а для этого слишком много врать нельзя, заметно будет!

— Я не вру! — выкрикнул Васильев.

— Ты правды не говоришь, — поправил электрика я. — Хочешь, я тебе сам расскажу, как все было?

Он посмотрел на меня с опасливым любопытством и недоверием. Мол, чего ты мне расскажешь, там ведь только я был, и никто меня под руку не поддерживал.

— Нечего там рассказывать, — упрямо сказал он. — Я уже все рассказал.

— Почти все, — ласково сказал я. — А того ты, глупая голова, не понимаешь, что за твою брехню весь район расплачиваться будет. Ты об этом думал, Валера? По глазам твоим вижу, что не думал. Ключ у тебя был?

— А зачем он мне? — вздохнул электрик. — Как марсиане там поселились, так все и не закрывалось. Наверное, ключ у Лошакова был, точно не знаю. Ау кого же еще?

— А теперь давай по порядку. В тот день по телевизору футбол показывали. Твой любимый «Спартак» играл с пермской «Камой». Правильно? И ты очень к началу матча спешил, тем более что кум твой Санек Коротков пивка прикупил, балычок у него из сома имелся. Я специально в магазине поинтересовался, сколько он пива взял. А тут затеялись менять масло. Ты, конечно, к куму сбегал, не без этого. Только что же это за удовольствие: смотреть футбол, когда туда-сюда мотаться приходится. Поэтому ты тэны поставил на автомат. Верно? А сам отправился к куму футбол под пивко смотреть.

Пока я это говорил, голова электрика все ниже и ниже клонилась к столу, словно он пытался спрятать от нас со Ступаковым лицо.

— Ты рассчитал все правильно, только одного не учел, того, что милый твоему сердцу «Спартачок» сольет игру по полной программе: три мяча он в том матче пропустил и ни одним не ответил. И зашел у тебя с кумом спор. А спор, особенно если его пивком подогревают, затягивается. Время-то бежит незаметно, верно, Валера?

В баню ты пришел уже около двенадцати, ты еще на улице случайно со Шнуром встретился. Он и рассказал, что бежал ты к бане, словно она синим пламенем горит. Ворвался ты в баню… И что ты увидел, Валера?

— Не было такого, — пробубнил электрик. — Это все домыслы ваши.

— И ты увидел, что масло кипит, даже булькает. И марсиан ты тоже увидел. Любили они коллективно в масле понежиться. Так, Валера? Ты перепугался и кинулся к щиту. Сначала ты все обесточил, а потом сломал реле, вроде неисправность случилась, тэны отключиться сами не могли. Дай свою расческу!

Васильев вздрогнул, не поднимая головы, достал из внутреннего кармана куртки расческу. Кончик ее ручки был обломан.

— Что и требовалось доказать, — усмехнулся я. — Кусочек этой расчески я в реле нашел, этой самой расческой ты его курочил. Ну, будешь говорить? Ты не о себе думай, ты о мальчишках, с которыми в футбол играешь, об их родителях думай! Ну?

Некоторое время Васильев сидел неподвижно, потом поднял голову, и мы со Ступаковым увидели его несчастное лицо.

— Я же не хотел, — сказал электрик. — Накладочка вышла. Все правильно вы рассказали, но я не с кумом, я с Генкой Кураевым поспорил, он у кума был в гостях. Потом он уехал, а мы с кумом стали спорить, кто выиграет… Ну, я или Кураев. А потом футбол начался, Генка вернулся, литруху привез. Ну, мы и засиделись… А потом я спохватился, но тогда еще не очень волновался, у меня же реле стоит, еще ни разу не подводило. Я — бегом, влетел в баню, а там, как в гастрономе, запахи стоят. В бассейне булькает, и лучше туда не смотреть, все они там, ни один щупальцем не дергает. Ну, я и растерялся. Поначалу чуть с ума не сошел. Как прикинул, чем все это мне выйдет… Только вы не думайте, ничего я не ломал, это вы уже на меня наговариваете, мне и своих грехов хватит, за них и отвечу.

— И что ты сделал? — вмешался в разговор Ступаков.

Такой поворот разговора его неприятно удивил, поэтому голос, которым он задал вопрос, был резким и недобрым.

— Рванул я оттуда, — признался электрик. — Рассказал все куму, а по утрянке мы с ним на рыбалку уехали. Чтобы всем показать: не знаем мы ничего, и знать не желаем. Товарищ начальник, а что мне теперь за это будет?

— Суд тебе будет, — гневно пообещал Ступаков. — Марсианским трибуналом вас будут судить, гражданин Васильев.

Электрик скукожился еще больше, лицо стало совсем несчастным.

— Вот оно как, — пробормотал он. — Оно конечно, виноват я, во всем вокруг себя виноват. Лишь бы снисхождение было, детишек чтобы не тронули…

— Поздно ты, Валера, о них вспомнил, — сурово сказал