Обратная сторона добра: повести - Сергей Николаевич Синякин
Да мало ли что еще говорили о церковном руководстве Царицынской области! Полковник Тимаков с епископом был знаком поверхностно, на уровне «здравствуй и прощай», и руку он Герману, по примеру некоторых иных чиновников, лобызать не собирался.
— Добрый день, — сказал Тимаков. — В чем дело, господа? Вы не слышали об эвакуации?
— К сожалению, у нас моление, — неприязненно сказал епископ. — У вас свои дела, у церкви они — свои. Прикажите, пусть ваши воины покинут храм.
— Вы думаете, мы спокойно бросим вас на верную гибель? — набычился Тимаков. — Плохо вы о нас думаете, святой отец!
Как надо обращаться к епископу, Тимаков не знал, потому и полагал, что обращение «святой отец» будет достаточно достойным и разумным. — Плохого вы о нас мнения! Богослужение подождет, мы не можем оставить вас в эпицентре предполагаемого удара. А помолиться, если вы это считаете столь необходимым, можно и на территории временного лагеря. Думаю, в этих обстоятельствах Господь не обидится на то, что вы возносили свои молитвы не в совсем подходящих условиях. Вы же не хотите обречь свою паству на верную гибель?
Он взглянул на часы.
— В вашем распоряжении двадцать минут, — сказал он. — Ровно через двадцать минут все должны сидеть в автобусах. В противном случае, по автобусам вас всех рассадят насильно. Я ясно изложил свою мысль?
— Изыди! — с презрительной ненавистью прошипел епископ. — Изыди и не мешай людям обращаться к Богу!
Желания подчиняться тимаковским требованиям у епископа явно не наблюдалось. Похоже, старику самому надоело жить, но в одиночку ему помирать было скучно, вот он и сделал из смерти представление, на которое пригласил не только других священников, но и статистов верующих. Как заметил Тимаков, церковь была полна, и заполняли ее не только старушки из истово верующих «божьих одуванчиков», но и молодые люди. Некоторые женщины держали на руках малышей. На полковника все смотрели предосудительно, только вот непонятно было Тимакову, за что они его так осуждают — ведь что постройки, пусть они сгорят ясным пламенем, о людях шла речь, о спасении их, а эти спасаемые им люди вроде и не рады были этому спасению, напротив — даже недовольны им.
— Двадцать минут, — повторил Тимаков и вышел из храма.
Еще не обернувшись, он уже понял, что совершил непоправимую ошибку, которая могла ему стоить полковничьих погон. Нельзя было выходить из собора, надо было требовать, настаивать на своем. Двери собора за спиной полковника Тимакова медленно сомкнулись и, прежде чем полковник услышал лязг запоров, в храме снова послышался ропот, словно сам собор тихо и негромко вздохнул.
А потом послышалось протяжное пение. Красиво пели в храме, только красота эта восторга у Тимакова не вызывала. Он снова посмотрел на часы. По графику они уже должны были двигаться по направлению к Калачу, а тут возникало неодолимое препятствие. И уехать было невозможно — обвинят ведь, как пить дать, обвинят, что бросил в беде людей. И оставаться в эпицентре будущего удара было чревато.
Он постучал в дверь. За дверью протяжно и торжественно пели.
— Свяжись с Саниным, — приказал полковник водителю, с тревогой поглядывая в пасмурное небо. — Пусть выезжают на ростовскую трассу и ждут нас колонной в районе Марьяновки.
— Николаич, — чуть фамильярно, но вместе с тем уважительно сказал водитель. — А может, ну их на хрен? Ну хотят петь, так пусть поют. Им лафа — они перед своим богом предстанут. Нам-то за какие грехи мучиться?
— Разговорчики, — устало оборвал его Тимаков. Эх, водительские слова бы да богу в уши! Только не мог он так поступить, не мог! Инстинкт самосохранения разрывал полковника на две части. Одна из этих частей стремилась от собора в безопасное место, вторая наоборот — жалась к нему, ведь никто и никогда бы не простил Тимакову брошенных в беде людей.
Первый раз в жизни Владимир Николаевич проклял свою службу, которая поставила его в такое безвыходное положение.
Он вздохнул, подошел к тяжелым дверям и несколько раз гулко ударил в них кулаком. Никто не отозвался. За дверью продолжали петь.
Задул ветерок и с серых небес начал срываться мелкий холодный дождь. Тимаков снова посмотрел на часы, и ему показалось, что минутная стрелка ходит быстрее секундной. Надо было принимать какое-то решение, но здравые мысли в голову не лезли. Не ломать же, в конце концов, двери в храм! Такого кощунства ему никто и никогда не простит. Тут же полковник здраво заметил себе, что для того, чтобы ему не простили, надо было остаться в живых. А это с каждой минутой становилось все проблематичнее.
— Сволочи, — вслух сказал полковник Тимаков.
Сейчас доносящееся пение казалось ему заунывным и мрачным, а пустые улицы города, казалось, несли неведомую угрозу. Время от времени все усиливающийся ветер поднимал на пустыре перед собором пылевые вихри. В потоках закрученной пыли кружились также старые газеты и какие-то тряпки, которые мелкий и противный дождь никак не мог прибить к земле.
Тимаков почувствовал, что по щекам его бегут струйки, только никак не мог сообразить, что это — дождь? слезы? пот?
Полковник вздохнул и, с надеждой посмотрев на водителя, спросил:
— Что будем делать, Женя? Двери ломать? У тебя топор есть?
— А давайте со штабом свяжемся, — предложил водитель. — Доложим все как есть, пусть и решают!
К машине Тимакова подошел невысокий и худенький лейтенант Соломин.
— Товарищ полковник, — сказал он. — Ребята волнуются. Мы уже полчаса, как выехать из города должны.
— Всем ждать в автобусе, — тоскливо сказал Тимаков. — А ты доложи о ситуации в штаб, — повернулся он к водителю, уже понимая, что любое решение, принятое штабом ЧС, будет для него неприемлемым и запоздалым.
Вернувшись к дверям собора, он снова принялся стучать. И опять никто не отозвался. Тимакова охватила ярость. Как он