ПОЛДЕНЬ, XXI век №1 2003 - Ирина Бахтина

Завтра его посадят в тюрьму! Он уже никогда оттуда не выйдет! Он кончит свою жизнь в дерьме среди злобных пидорасов!

Андрей Андреевич уселся на прожженный стул и закурил, пытаясь удержать сигарету в трясущихся руках.

В курилку вошли Лена и Георгий Леонардович, но Андрей Андреевич почти не обращал на них внимания. Он знал, что это двойники. Теперь он научился различать их по некоторым особенностям. Таким, как более выпуклый зрачок, очень редкие движения век и сероватый оттенок кожи...

И вдруг его осенило. Он никогда не знал дзюдо, никогда. В институте ходил в секцию классической борьбы, но это совсем другое дело. Кроме того, даже когда в курилке не было света, он видел Георгия Леонардовича.

Андрей Андреевич подошел к зеркалу. Все сходится. Зрачки у него не такие как раньше, плюс светлосерый окрас щек.

Значит, двойник — это он сам. А настоящий Андрей Андреевич сидит дома, мучаясь поясницей и ногой, переживая от неудач на работе. Эта страшная новость не сразила второго Андрея Андреевича, наоборот. Он не хотел быть жалким, убогим, обиженным, идущим к распаду куском мяса. Напротив, он бодро играл нимбами и чакрами, как самый настоящий неуничтожимый и могучий Ка. Он мог, при желании, намотать кишки сослуживцев на их позвоночные столбы, мог отобрать миллиарды у Билла, превратив его в сопливого доходягу, мог в мгновение ока оказаться рядом с внуком и рассказать ему сказку без помощи немецкого и фарси... Может быть, потом.

Сейчас он желал другого: освобождения от пут этого мира, от ненависти и любви.

Ка Андрея Андреевича встал на подоконник и распахнул окно. Следом к нему присоединились Ка Лены и Георгия Леонардовича. Вместе они сделали шаг вперед. Все три Ка полетели навстречу солнцу. Амон-Ра улыбался им и поддерживал их своими крепкими золотыми руками.

На чердаке с видом на звезды кончился сегодняшний день, и ворованная у завтра ночь подбиралась к утру. Венера взошла над головой чучела рогатой совы, глядящей на Чару стеклянными глазами. А у Чары летней ночью замерзли руки и ноги. Надо бы идти домой, позавтракать и забраться под одеяло, где ее место рядом с Артом нагрела Холли. Сонная, теплая, черная Меланхолия. У Чары на миг потеплело на сердце. Она затушила в пепельнице сигарету, закурила следующую и снова принялась крутить ручку приемника.

Чаре однажды пригрезилось, что она слышит речь Гитлера по радио, а в другой раз приснилось, что ловит радио «Свободу», а на дворе другой год, и она прислушивается к шороху на лестнице, и страшно; а однажды она вошла в комнату, а на диване Вернадский: сидит, укутав ноги пледом, и читает собственные сочинения о ноосфере. А еще Чара обожает романтические комедии про параллельные миры, путешествия в прошлое и в будущее. А курсовую написала про неудавшихся художников. Наверное, поэтому и Гитлер ей приснился. Но ей бы лучше увидеть Волгужева, что каждое лето хлеб молотил, чтобы зимой в Москве живописи учиться. Он надорвался, и умер, и говорил, что счастлив, потому что сделал все, что мог, и даже больше. Сделал больше своих сил.

Сегодня утром Чара зашла на причал к Симону, они посидели, свесив ноги к воде, и Сим сказал, что чердак свободен, и, как обычно, попросил не устроить пожара. Угостил раками. Раки неуклюже карабкались из кастрюли. А Римус ловко бил ложкой по клешням и опрокидывал их обратно в кипяток. Пока Чара писала курсовую, ей случалось думать, что Римус похож для раков на бога, а сами раки похожи на художников. А может, и на нее саму. Лале жаль ракой — она вегетарианка. И Чара никогда не приводит подругу к Римусу. А Арту неинтересно, что бывает с раками до того, как они окажутся у него на тарелке.

Но сегодня Чара пришла к брату одна, они спокойно позавтракали и даже выпили по полстакана кислого вина. И Чара пошла, пока солнце было утренним, насвистывая, к их детскому штабу в заброшенном доме. В сумке лежал купальник — она еще хотела поплавать вечером.

Симон с товарищами играли здесь в тимуровцев, а потом в диссидентов, а потом они переженились на девушках, потерявших на этом чердаке невинность. А Чара то была им товарищем по играм, то помехой, а теперь ей одной остался интерес в этом штабе — она устроила здесь свой исследовательский институт радио. В детстве она ходила в радиокружок, болталась в эфире и даже пыталась сама собрать детекторный приемник.

А рогатая сова, украденная давным-давно из кабинета биологии, пропахла апельсинами, полынью, пылью и поедена молью. Чара поздоровалась с ней, уселась в поломанное офисное кресло на колесиках, надела наушники и включила радиоприемник. Мир стал треск и свист. Морзянка заходящих в акваторию кораблей и треп по телефонам. Обрывки новостей и музыкальные фразы. Чара допускала, что среди них могли быть вчерашние, но ждала особого оклика.

Услышала вздох после полудня. Это был именно членораздельный человеческий вздох. Где-то с кем-то что-то стряслось такое маленькое, внезапное и сильное, и кто-то вздохнул. И если радиоволны все же вольны колебаться во времени, то это может быть ее вздох. Чара запеленговала его и пошла за ним, принюхиваясь и прислушиваясь, как собака к далекому пожару, а в ноздри ей забивался дым. Отпустила ручку и замерла, пока шум в наушниках не превратился в морской прибой. Кажется, начались слуховые галлюцинации. Она повторяла: отзовись, я Чара, прием. И ждала услышать что-то в ответ.

Приближалось утро. Чара с отвращением затушила сигарету, но через секунду нырнула пальцами в пачку: пусто. Небо в маленьком окошке полиняло, сова осоловела, и стеклянные глаза устали, а маленькая серая мышь в углу все пыталась выпить воду из тазика, который подставляли от дождя. Чара толкнулась замерзшими ногами от коробки с мусором под столом и выкатилась в кресле на середину чердака. Покрутилась, глядя вверх, — вокруг ее головы несколько раз описал круг Икар, неумело парящий на картонке под потолком. Изображение было подарено Симу его другом, тоже неудавшимся художником, эмигрировавшим на историческую родину в поисках пропавшей из магазинов колбасы.

Чара вздохнула, поднялась, выключила приемник и бесшумно спустилась с чердака.