Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Аника-Вельгемина выглядела удивленной, будто бы ей в лицо мокрой тряпкой прилетело, но не сказала ничего. Только пожаловалась, что замерзла — еще бы, в своем-то тоненьком шерстяном платье с одним только подъюбником, и они с Касей развернулись и пошли искать нянек.

II

На следующий день Кася посмотрела на Анику-Вельгемину и, взяв ее за руку, утянула за собой в девичью спальню.

— Пойдем, — сказала она. — Оденем тебя по-нашему.

Няньки думали повозмущаться, но Ясна ласково и твердо увела их пить чай с пирогами.

Аника-Вельгемина была тоньше Каси, а без платья так вообще тощая, как в голодный год родилась. В ход пошли старые юбки, одна на другую, чтобы теплее и чтобы не болталось Касино платье на гостье, как мешок. Жалко не было — Томаш дочерям на одежду не скупился, а дочери рукодельничали умело, в основном Мила, так что нашлось для Аники-Вельгемины все, и поясок на талию, и теплая накидка под ее кроличью шубку. И бус три нитки — даже под цвет глаз ее нашлись, полупрозрачные, блестящие. И платок. Новый свой, алый, Кася пожалела, сама его носила и любила очень, так что достался Анике-Вельгемине старый Маржанкин белый платочек с голубыми узорами — что ледяные цветы на окне.

Она посмотрела на себя в зеркальце, потрогала тонкую ленточку, которую Кася вплела ей в косу — жиденькая вышла, волосы тонкие у благородной панны, мягкие, будто детские.

— Матушка бы не одобрила этот маскерад…

— А у нас, — сказала Кася, заломив бровь. — Так принято. Чтобы на праздники наряжаться. Скажете вашей матушке, что нам правила гостеприимства запрещают гостей без веселья оставлять.

Аника-Вельгемина захихикала, прикрыв рот ладошкой, а потом и засмеялась, громко, искристо, будто вдруг жизнь в ней проклюнулась сквозь воспитание, и Кася рассмеялась вместе с ней.

Няньки, конечно, поохали, поворчали, но Софья на них шикнула и ласково сказала то же, что и Кася. И добавила:

— И так теплее будет, а то весь день на воздухе гулять. Вон, морозец с утра ударил!

Она погладила Касю по голове, и стало от этого на душе легко и светло.

Все правильно, дочка, делаешь.

Мороз и правда ночью был, на деревянном настиле нарос тонкий ледовый слой, его не везде успели сбить, так что идти пришлось осторожно. Пахло в воздухе дымом и выпечкой, хорошо так, от ярмарочных рядов еще жареным тестом тянуло и теплым маслом.

Аника-Вельгемина была почти похожа на обычную девицу из Старореченска, разве что не носили здесь меховых высоких шапок поверх платков. Но это пока — глядишь, пошушукаются местные красавицы и следующей зимой Томаш такие шапки из Торжка повезет для каждой. Без своих нянюшек на хвосте гостья ожила, совсем повеселела, охотнее спрашивала у Каси, что к чему, улыбалась торговцам, прохожим, собакам даже. Они встречали Касиных знакомых, и Аника-Вельгемина им тоже улыбалась, а не задирала нос, как тогда, при встрече с Богданом. Будто бы эта шутка с переодеванием, с маскерадом, превратила благородную панну, унылую, как сухоцвет, в обычную живую девушку с искристым смехом и задорной улыбкой. И глаза ее полупрозрачные сияли, как сияют на солнце капли росы.

Агнешу они встретили у лавки Томаша, они с Василинкой караулили Милу и поддразнивали. Мила сегодня помогала торговать, бегала туда-сюда, звонко смеялась, улыбалась всем. Томаш ее отпустил бы к вечеру, но подруженьки не могли не подначить: хихикали, переглядывались, громко разговаривали, рассказывали проходящим мимо парням о том, что завидная невеста здесь рядом ходит, а они караулят, чтобы не украли.

Мила только глаза закатывала. И не прогонишь ведь, не шикнешь — обидятся еще, расфыркаются, будут припоминать до самого лета.

— Вот вредные! Я куплю тебе хвороста, — пообещала Кася, обнимая сестру. — У тетки Мартинки самый вкусный.

Мила кивнула, улыбнулась и исчезла за дверью.

Агнеша и Василинка смотрели на Анику-Вельгемину, как на чудесного зверя, которого привезли на ярмарку показывать. Они, конечно, знали, что у городского главы важная гостья, а Кася с ней гуляет — но вот так, вблизи поразглядывать благородную панну смогли впервые.

Лица у них были ехидные-преехидные, что у одной, что у второй.

— Ну и как вам Старореченск наш, панна Аника?

— А с горки уже катались?

— А на реку ходили?

— А пойдете с нами на крепость снежную смотреть?

— А на санях кататься?

— Спасибо, — отвечала Аника-Вельгемина. — Понравился. Не каталась. Ходили. Да, я бы очень хотела, и на крепость, и на санях! А можно?

— Можно, можно, — Агнеша взяла ее под локоть и пошла рядом. — Дорогой гостье все самое лучшее покажем и устроим. Что же ты, Касенька, не развлекала ее толком?

Она посмотрела на Касю с прищуром и острой улыбкой.

— Панна Катаржина меня развлекала, как любимую подругу, — возмутилась Аника-Вельгемина, с присущим ей благородством, конечно. То есть — стала вдруг говорить холодным своим звонким голосом. — Даже платье для меня нашла, чтобы я не мерзла в своем. И платок.

— Щедра ты, Касенька!

— Ой, щедра! Я с тобой тоже теперь дружить буду!

На снежную крепость они сходили, посмотрели, пока бой за нее не начался. Лазили по ней ребятишки, закутанные в серые пуховые платки, чтобы не замерзли совсем. Крепость была небольшой, но стояла на горке, а горка была скользкая, не заберешься, будешь скатываться все время. Только с одной стороны в снегу были вырублены ступени, по ним народ пока и поднимался.

— Хочешь с горы скатиться? — спросила Кася Анику-Вельгемину, стоя наверху.

Отсюда было видно, что ярмарочные ряды стояли ровным кругом, и шест было видно, на котором снова висел мешок, и то, как готовили чучела царя и царицы из соломы — с ними и пойдут драться и кидаться друг в друга снежками.

— А как? — сказала Аника-Вельгемина и застыла, осторожно глядя вниз.

То ли не решалась, то ли пыталась понять, как поудобнее сесть на юбки, чтобы те не задрались.

В стороне стояли сани с лошадьми, возле них — извозчики, один курил трубку. А рядом с ним — Кася почувствовала, как сердце екнуло — Богдан.

— А я тебе покажу! — Агнеша подошла подобрала собственные юбки, села на снег и, оттолкнувшись руками, с визгом полетела вниз.

Анику-Вельгемину это, кажется, напугало. Она вжала голову в плечи и лицо снова стало не веселым, а таким, как вчера, когда она спрашивала про Богдана. Недовольным почти. Ноздри тонкие так и раздувались.

Благородные панны, наверное, не визжали, и