Божественные проповеди - Анастасия Князь

Ирис всё ещё боролся с бабкой, которая проклинала его, билась и царапалась. Наконец она укусила его за ладонь, и Ирис, вскрикнув от боли, отпрянул. Вырвавшись, баба Люба кинулась на Морена, выставив вперёд раскоряченные пальцы, будто желала глаза ему выцарапать.

– Паскуда! Тварь! За что?! Дитя моё невинное за что?!

Ириса, ослеплённого болью, вдруг пробрала лютая ярость. Схватив с пола брошенную им же кочергу, он кинулся на старую, изо всех сил желая одного: приложить её хорошенько! Причинить ей ту же боль, что она принесла ему, выпустить злобу, клокочущую в груди. Со всей силой – и даже большей, чем когда-либо обладал, – он ударил бабку по спине. Та захрипела, закашлялась, упала на колени, всё как несколько мгновений до. Но теперь уже Ирис не отбросил своё оружие, а замахнулся вновь, горя желанием избить её до крови. На очередном замахе руку его поймал Морен, да так крепко сжал запястье, что пальцы онемели от боли и разжались, выпустив кочергу.

– Прекрати! – потребовал Морен.

– Пусти меня!

– Остынь, не то пожалеешь потом!

– Я пожалею?! – взбеленился Ирис. Глаза его пелена застелила. – О том, что тварь эту извёл?! Она ему девок скармливала! Заманивала их сюда и разделывала, как свиней. И меня ему скормить хотела! Тварь эта людей жрала, а она его невинным считает!

– Не виноват он был! – взвыла баба Люба, подползая на коленях к убиенному сыночку. – Это они, они всё!

– Кто они? – чуть ли не рыча, вопросил Морен.

– Они! – дрожа и голосом, и телом, раскачиваясь над загубленным проклятым, стенала старуха.

Глаза её стали совсем безумными, по щекам бежали слёзы, но лицо искажал гнев.

– Где они были, когда муж избивал меня?! А когда сынок по стопам его пошёл, в страхе меня держал, а? В синяках ходила, никто не замечал, никому дела не было! Никто, никто не помог, никому до несчастной старухи дела нет. Когда Андрюша мой пропал, из дому выходить перестал, заметил кто? Не-е-ет! О себе каждый думает! Боги казнили их за несчастье моё, за горе моё! Боги их к нам посылали, чтоб прокормиться могли. Не было никогда богам до меня дела, а ту-у-ут… Тут пожалели, как обратился сын. Один сын, одна кровиночка осталась, единственный, кто любил меня, а вы! ВЫ ЕГО У МЕНЯ ОТНЯЛИ!

Бормотание её переросло в истерику, а затем в визгливый крик. Снова бросилась она на Морена, желая задушить, но тот легко оттолкнул её обратно к сыну. Повалившись на тело проклятого, старуха зарыдала. Землянка наполнилась стенаниями и безутешным рёвом.

Морен бросил холодно «Идём!» и потащил Ириса наружу. Тот поначалу не противился, но, как только оказались под солнцем, упёрся вдруг, замотал головой. Встал как вкопанный и руки на груди сложил. Лишь теперь воочию стало ясно, что он пережил: лицо синюшное и опухшее, ладони изодраны, в волосах запеклась кровь. Покрасневшие глаза метали искры.

– Ты что, вот так просто уйдёшь?! – Тон его был обвиняющим.

– А ты что предлагаешь?

– Оставишь её в живых? Позволишь убийце и дальше по земле ходить?

– Она человек. Я не убиваю людей.

– Не человек она, а тварь последняя! Люди так не поступают! Чем она лучше сына своего? Почему его ты убил без жалости, а на неё рука не поднимается?! Он-то зверь неразумный, это она ему пищу таскала. Глядишь, не начала бы его человечиной кормить, он бы и не…

Ирис осёкся. Глаза Морена, потухшие было после драки, вспыхнули алым огнём вновь. Подняла голову ярость, подступила к горлу, ударила в сердце, заставив то биться неистово сильно.

– Проклятым хочешь стать? – начал он с обвинений, прожигая Ириса алыми глазами. – Жалость к ним проснулась? Думаешь, глядя на меня, что все они такие добряки, несправедливо поруганные? Да нет разницы между людьми и ими! Все они когда-то людьми были, такими же, как она и ты! Проклятье только нутро наружу выворачивает, делает видимым глазу то уродство, что внутри сидит и душой зовётся. Люди, проклятые – все они одно. Злоба, Проклятье – у каждого в крови.

– Тогда почему?.. – сипло, едва слышно вымолвил Ирис.

– Потому что не хочу стать таким, как они. Не хочу стать одним из тех, кто идёт на поводу у своей боли. Насилие порождает насилие. Я не хочу быть очередным звеном в этой цепочке. А она, – Морен кивнул на распахнутую дверь в землянку, из которой до сих раздавались рыдания и всхлипы, – уже достаточно наказана. Смерть для неё милосерднее будет. Но коли не обратилась до сих пор, есть ещё надежда на искупление. Как и у тебя. Хочешь убить её – давай, смелей! Останавливать не стану. Но сделать ты это должен своими, а не моими руками.

– Ты же сказал, так милосерднее будет, – пролепетал Ирис, вдруг стушевавшись и сжавшись в комок, как воробей.

– В тебе не милосердие, а ярость говорит. Сам выбирай, чей голос слушать. Но коли сумеешь чужую жизнь отнять – бороться за тебя я более не стану.

Морен решил не дожидаться ответа, развернулся и пошёл прочь в лес. От собственных слов, сказанных Ирису, было погано и тошно, словно сам себе не верил. Позади ещё звучали отголоски стенаний, терзала душу чужая боль. Твердил разум, что заслужила старая такие муки, а всё равно рвалось сердце на части от её слёз. И звучал в голове чужой голос: «Убей её, милосерднее так будет. И мальчишку убережёшь, за него выбор сделав».

Морен злился до отчаянной ярости. Злился на себя, на Ириса, на бабку эту и на весь мир за то, что он такой, какой есть.

Вспомнилась Алёна. Как рыдала она над убитым братом, как проклинала их, и как душа его выла от боли за несправедливую её участь и долю. Как хотел он тогда всё исправить… Но снова и снова спустя много лет делал тот же самый выбор, что и тогда.

Поняв, что ни Ирис, ни Куцик не последовали за ним и что остался он один посреди леса, Морен изо всех сил ударил кулаком в ствол ближайшего дерева. И закричал. Отчаянно, с надрывом и мукой, выпуская на волю всю ту боль, что лежала на сердце тяжёлым камнем.

Знал, однако, что бесполезно.

Дома как такового у Скитальца