Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

Когда комиссия стала собираться, я вышел из кабинета, а Наиль остался, чтобы без свидетелей поговорить с Чугуевым о письме.

Вернувшись, он нашел меня в ординаторской хирургии.

— Петр Петрович дал мне посмотреть то самое письмо, — сообщил Наиль. — Копию обещал предоставить только по письменному запросу, я его тут же составил, и он принял. Но прочесть позволил при себе и показал штамп регистрации на обращении, прикрыв листом все остальное. Я все переписал.

Он положил передо мной блокнот. Судя по записям, письмо было на бланке министерства с исходящим номером и датой на четыре дня позже той, что стояла на штампе регистрации, а подписал его заместитель министра, чью фамилию я знал по бумагам санатория.

Содержание умещалось в один абзац: в связи с поступившим обращением министерство просит включить в предмет проверки сведения о трех случаях оказания Епиходовым С. Н. экстренной хирургической помощи в Моркинской ЦРБ в прошлом году. Ни имени заявителя, ни того, откуда взялось это число, в тексте не было.

— Интересно, почему речь только о трех случаях? — задумался я.

— Я тоже заметил, Сергей Николаевич, — отозвался Наиль. — В обращении, по словам Чугуева, эпизоды в ЦРБ упомянуты без числа, там написано «неоднократно». Число появилось в письме. Я вижу два варианта, откуда оно взялось. Либо министерство само запрашивало больницу, на бумаге или по телефону, и тогда там есть входящий номер или человек, который отвечал. Либо число проведенных вами операций донесли вместе с просьбой о письме. То есть его знал тот, кто просил. Запрос на копию остался у Чугуева, ответить он обещал дней за десять. Что дальше?

Второй вариант мне понравился меньше первого: если кляузник знал детали моих операций, значит, охотятся не на санаторий, а на меня, и раз дело дошло до министерства, под угрозой уже мое право оперировать.

— Мне надо подумать, — ответил я. — А ты, пока мы здесь, зайди в приемную главврача и узнай, запрашивало ли министерство что-нибудь у больницы до этого письма и что ему ответили. Потом поезжай в санаторий и работай по перечню замечаний Изотовой.

— Понял, Сергей Николаевич, в приемную зайду сейчас же, — сказал Наиль и вышел.

А я позвонил следователю.

— Все совпадает с тем, что вам уже передал Наиль Русланович, — сказал я, когда представился и объяснил, зачем звоню.

— Тогда жду вас в четверг, к одиннадцати, дадите показания по нападению на Япара Сербаева, — ответил следователь. — Про третий пожар материал выделен в отдельное производство.

— А по первым двум? — спросил я.

— По первым двум пожарам… разговор нетелефонный, Сергей Николаевич, — сказал он. — Приезжайте, тогда и поговорим.

Потом пришла очередь Карасева. Гудки тянулись, и я уже собрался отключиться, когда он отозвался.

— Филипп, вы просили помочь в поисках того, кто мог атаковать Япара, — сказал я. — Мы все выяснили. Это Смирнова Любовь Павловна. Ее оформили подозреваемой по нападению на Япара. Она во всем призналась нам, а потом и при участковом все повторила. Третий пожар в роще тоже ее рук дело, только по неосторожности, и дело по нему отдельное. Про первые два следователь по телефону говорить не стал, но он что-то выяснил. Я с ним встречусь.

Филипп Карасев молчал так долго, что мне показалось, он отключился, и я проверил экран — нет, он был на линии.

— Значит, Любовь Павловна… — проговорил он наконец.

— Да, — подтвердил я. — Вы к Япару вчера ездили, Филипп?

— Ездил, — ответил Карасев. — Наших при нем двое, они сменяются. На днях я к вам заеду и расскажу, что узнал от Япара. И про Любовь Павловну ему я скажу сам.

Потом я посидел с телефоном в руке, решая кому позвонить теперь, после чего открыл контакт Капитолины Леопольдовны.

— Сережа, — сказала она. — Ну что, водитель комиссии жив?

— Жив, Капитолина Леопольдовна, — ответил я. — Вы хотели поговорить с глазу на глаз. Сегодня я останусь в больнице, так что готов завтра.

— Значит, созрели… — протянула она довольным голосом. — Хорошо, давайте поговорим. Но если вы насчет проверки… Сережа, я не пишу писем. Мне проще позвонить. Если бы я хотела вам навредить, вас проверяли бы совсем иначе. Подумайте, кому вы перешли дорогу?

— Вы переводите стрелки, Капитолина Леопольдовна, — сказал я.

— Нисколько, Сережа, — не согласилась она. — Остальное обсудим лично. До завтра. Передайте Николаю Борисовичу, что он молодец.

И она отключилась.

Вот же зараза. И про Самарцева не просто так сказала — намекнула, что держит ухо востро и в курсе всего. Ну-ну.

Тут в ординаторскую заглянул Наиль.

— В приемной письменного запроса из министерства нет, Сергей Николаевич, — сообщил он. — Секретарь при мне подняла входящие с декабря. Если министерство и спрашивало больницу о ваших операциях, то по телефону, а кто мог ответить, она не знает: кабинет главного пустует, а на звонки отвечает тот, кто окажется рядом.

— Значит, первый вариант не подтвердился, — заметил я.

— Но он и не опровергнут, — поправил Наиль. — Звонки в журнал не записывают. Я поехал в санаторий.

Пошли вторые сутки, как я в больнице. Подумав, чем заняться, решил пообедать, а потом все же одеться и прогуляться по улице — взбодриться, разогнать кровь, наконец. Потом было бы неплохо поспать здесь же, на кушетке, потому что в шесть Изотова откроет Лапину живот, и к этому моменту лучше быть отдохнувшим.

После прогулки, прежде чем лечь отдохнуть, я зашел в реанимацию. Судя по листу назначений, в восемь калий был четыре и восемь, а в десять уже четыре и четыре, а потому фуросемид отменили.

Встав у койки, я запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 88, АД 112/66, ИВЛ 14 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии и резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован.

— Острое повреждение почек, 1 стадия.

— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 88 в минуту.

Динамика (сравнение с утренней диагностикой, интервал 5 часов 20 минут):

— Калий плазмы: 5,1 → 4,3 ммоль/л.

— Острое повреждение почек: без нарастания.

Калий пришел в норму и после отмены фуросемида почти не падал, почки не сдавали, и я наконец выдохнул.