Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

— Мой приказ — закон.

— А Антипка?

Парень усмехнулся:

— Поворчит. Он по другому не умеет, бурчливая натура. Зато все сделает.

Снаружи донеслось возмущенное пыхтение:

— Слышу ведь!

Толстой не выдержал и рассмеялся:

— Вот с этим противником, Лукьян Лукьянович, вам предстоит биться больше, чем с французами.

— Я с ним с пеленок воюю, Федор Иванович. С переменным успехом.

Тут уж даже Фигнер позволил себе мимолетную ухмылку.

Я махнул рукой и отошел, отпуская парня.

Лукьян отвесил короткий поклон.

— Благодарю.

Он развернулся и нырнул за ткань. Верный дед тут же взял его в оборот:

— Ироды. Всю душу вытрясли.

Через несколько секунд откинув край полога, Толстой выглянул наружу. Я пристроился рядом. Возле дальних телег уже кипела работа. Москвичи разбивали бивак, не смешиваясь с казаками. Пострадавшего осматривал штабной лекарь.

Фигнер вынырнул из сумрака.

— Опасный он, — процедил он сквозь зубы.

— Врет? — спросил я.

— Не понятно.

Я наблюдал, как молодой командир обходит своих людей. Берет кашу последним, пересчитывает бойцов.

Вытащить единственного сына из могилы, подержать в руках пять дней — и собственным приказом отправить обратно на убой — да не может такого быть. Или я чего-то не понимаю?

От автора: Не забывайте нажимать на такой значок ❤ чтобы автор понимал наличие интереса Читателей к этой истории)))

К середине следующего дня наконец-то выстроился порядок, правда люди Якунчикова держались особняком. К «Аврорам» новичкам соваться запрещалось. Антипка, правда, уже расхаживал по лагерю с таким видом, будто принимал хозяйство в наследство, зато Лукьян Лукьянович вел себя тише воды и старался не попадаться на глаза.

Обойдя навесы, я проверил чехлы и стряс с мастеров отчет по машинам. Вчерашний урок Толстого даром не прошел: в мундире я путался меньше, хотя воротник все еще впивался в шею.

Толстой выцепил меня у навеса во время перекладки запасных ободов. Рядом с ним, быстро печатая шаг, шел молодой штабной офицер. С праздным любопытством такие визитеры не заявляются.

— Григорий Пантелеевич, — кивнул Толстой. — Из штаба графа Витгенштейна. По делу.

Офицер затараторил:

— Меня прислал господин Дибич. Он желает узнать, может ли Мастер осмотреть походную печать.

Повернув голову ко мне, Толстой заявил:

— При Отряде состоит портупей-прапорщик Григорий Пантелеевич. Он же мастер. Какая беда с печатью?

Поправку штабной принял, умеют, когда припечет, соблюдать субординацию.

— Оттиск испорчен. Рукоять расшаталась, резная часть сидит криво, сургуч ложится грязно. Сегодня уходят срочные письма. Господин Дибич велел узнать, можно ли исправить.

— Запасной нет? — встрял Толстой.

— Имеется, господин граф. Однако она оставляет иной след. Пустим ее в ход — придется рассылать предупреждения по всем постам. Где-то письмо дойдет быстро, а где-то дежурный заупрямится и пошлет курьера обратно за подтверждением. Потеряем время.

Просьба имела смысл. Старую печать адресаты знали досконально. Если завтра появится на пакете чужой оттиск, бдительный караульный обязательно задаст лишние вопросы. И будет прав, война толком не началась, а шпионов и паникеров кругом навалом.

— Почему ко мне? — поинтересовался я. — В штабе наверняка найдется оружейник или просто мужик с прямыми руками.

Офицер ответил без обиняков:

— Укрепить рукоять — невелика наука. Резную часть запорет каждый второй. Господин Дибич сказал, что у графа Толстого служит ювелир, умеющий обращаться с тонким металлом. Искать иного мастера сейчас некогда.

Ответ мне понравился, наверное из-за отсутствия од «редкому таланту» и «славе Саламандры». Все по делу: нужен спец, сроки горят.

Граф посмотрел на меня.

— У нас своих забот хватает. Машины, караулы. Надолго это?

— Не скажу пока не посмотрю. Если резьбу не сбили, а только посадка поехала — управлюсь быстро. Если кто-то уже ковырялся, надолго застряну.

Офицер скривился:

— Вчера ее пытались укрепить в дороге.

— Чем?

— По словам писаря, ножом и медной проволокой.

Я мысленно выругался. Нож и проволока против тонкой резьбы, русское авось, помноженное на отчаяние.

— Ясно, — вздохнул я. — Заранее предупреждаю: новую резать не возьмусь, старый рисунок менять нельзя. Если герб выжил, верну все на место и вычищу линии. Если металл уже содрали — извините. Тогда сразу вводите запасную.

— Так и передам, — кивнул штабной. — Надобно сохранить старый оттиск, если это вообще возможно.

Толстой окинул взглядом лагерь. У машин топтался караульный, возле спирта под присмотром старшего возился мастеровой, у коновязи маячил Ваня.

— Иди, — бросил граф. — Час Отряд без тебя не развалится.

— Вряд ли управлюсь.

Штабные дела касались всех — завтра с этими же пакетами поскачут наши люди. Толстой мог ворчать на любую мелочь, однако реальную пользу чуял сходу.

Оставив офицера ждать, мы с графом двинулись к моей палатке. Я раскатал по столу кожаный сверток с инструментом. Знакомый вид штихелей успокоил нервы. Здесь не требовалось гадать о штабных интригах или вычислять распускающих слухи у костров. Металл прост, либо держит линию, либо плывет. Рука либо помнит ремесло, либо пора на пенсию. Именно этим меня привлекает моя профессия, тут все просто.

Я выложил лупу, два микрорезца, надфиль, зажим, иглу, полированную пластинку и крохотные щипцы. Бросил сверху кусок чистой замши. Грязь из забитых линий придется вытягивать ювелирно, не снимая лишней стружки. Портить оттиск нельзя.

Штабной дожидался нас у дорожки. Заметив инструмент, он почтительно отступил на шаг. Иван у коновязи проводил нас взглядом.

Перехватив поудобнее трость в одной руке и сверток в другой, я мысленно прикинул фронт работ. Генералы могут двигать корпуса и с умным видом спорить о переправах, но исход дела часто висит на волоске вроде кривого сургучного пятна. Моя задача сводилась к элементарному, вернуть матрице первозданный вид. Пожалуй, самая понятная задача за последние сумасшедшие дни.

Возле штаба Витгенштейна пахло бумагой. У крыльца непрерывно тасовались курьеры; какой-то офицер скороговоркой диктовал писарю списки лошадей. Прилипший к стене денщик с подносом терпеливо ждал, пока старшие чины наговорятся над картой. Разговоры велись вполголоса и отрывисто, время тут ценили.

Адъютант завел нас с Толстым в боковую комнатуху, заставленную столами. На одном громоздились карты, другой был отдан под письменные принадлежности, сургуч, шнуры, печати. У окна, спиной к свету, стоял молодой поджарый офицер в темном мундире. Черкнув короткую пометку на полях какого-то документа, он повернулся.

— Граф Толстой?

— Так точно, Иван Иванович.

Фамилия «Дибич» показалась смутно знакомой,