Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— А третье?

— Третье — Дрейк снимает кино. Двадцать минут, звук, прокат перед основным сеансом. Хроника. «Человек, который выходит на быка». — Я посмотрел на окно. — За это я прошу одно: год эксклюзива. Никаких других журналов. Ни «Лайфа», ни «Лука», ни «Тру».

Олсен молчал, глядя на меня поверх чашки.

— Кит, — сказал он наконец. — Я тебя очень уважаю. Но ты сейчас предлагаешь вложить деньги в японца, который бьёт доски.

Вот. Вот оно.

Это и есть та самая причина, по которой это стоит копейки. Никто в этой стране сейчас не подойдёт к японцу с чеком. Через десять лет подойдут все и с очередью, а сейчас — «японец, бьющий доски», и билет за доллар двадцать.

— Именно поэтому дёшево, — сказал я.

— А не думаешь, что публика его освищет?

— В Миннеаполисе освистали?

Олсен пожевал губу.

— Приятель пишет, что в конце зал встал.

— Ну вот…

Я допил сок. Про то, что Ояма вообще-то не японец — что родился он на материке, в Корее, и в Японии об этом знают и помалкивают, — я не сказал ни слова. В сорок пятом Корея стала одной темой, в пятидесятом — другой, а сейчас там третий год стреляют. Такую строчку в «Ловеласе» напечатать — значит закрыть человеку Японию, а заодно и себе весь проект. Я эту строчку положил туда, куда кладу все свои неудобные знания: во внутренний карман, застегнул и забыл.

— Сначала посмотрим. Договорись о местах в первом ряду, поедешь со мной в субботу, — сказал я. — Я не покупаю то, чего не видел.

Олсен оживился так, что чуть не пролил кофе.

— С удовольствием.

— Хэнк.

— Что?

— У тебя лицо человека, который собирается что-то проверить.

— Я собираюсь посмотреть показательное выступление японского мастера, — сказал Олсен и посмотрел в окно с большим интересом, чем заслуживали пятеро мексиканцев.

— Хэнк!

— Ладно. — Он повернулся. — Я семь лет учился драться. Сначала в пехоте, потом карате занимался. Я видел, как эти показательные штуки выглядят с трибуны и как они выглядят в переулке. Это две разные профессии. Доска не бьёт в ответ.

— Боксёр в Миннеаполисе бил в ответ.

— Боксёр в Миннеаполисе, — сказал Олсен, — мог быть частью номера.

Я откинулся на спинку стула.

— Сто долларов.

— Что — сто долларов?

— Ставлю сто, что после его выступления ты подойдёшь ко мне и скажешь: «Кит, покупай».

Олсен посмотрел на меня, и в нём боролись морпех и человек, у которого на этой неделе намечались расходы.

— Двести, — сказал он.

— Идёт.

В дверях возник Уоллес с подносом — забирать посуду.

— Уоллес, — сказал я. — Ты слышал про карате?

— Разумеется, сэр.

Мы с Олсеном обернулись одновременно.

— Откуда? — спросил Хэнк.

— Мой предыдущий наниматель служил в Иокогаме при оккупационной администрации, сэр. Он рассказывал, что японцам запретили это преподавать, а через год разрешили обратно, потому что оказалось, что американские офицеры готовы за уроки платить. — Уоллес составил тарелки на поднос в один заход, не звякнув. — Он также рассказывал, что сам брал три урока и на четвёртый не пошёл.

— Почему?

— Ему объяснили, сэр, что первый год ученик только стоит.

— Стоит?

— В одной позе, сэр. Ноги согнуты. — Уоллес выпрямился с подносом. — Он предпочёл гольф.

Олсен заржал.

Я встал, и на этот раз ноги меня держали почти прилично. Пора было ехать в офис.

На улице солнце ударило в глаза, как вчерашнее шампанское. Я надел тёмные очки, прошёл к машине мимо разобранной наполовину сцены и подумал, что суббота — это через четыре дня, а до субботы Аарон, облигационный выпуск и Говард Хьюз.

Ну и японец с быком.

В моём расписании это была, пожалуй, самая приятная строчка.

Контора встретила меня шумом.

За те недели, что я не был в «Штейне, Миллере и партнёрах», фирма съела остаток коридора и явно примеривалась к следующему этажу. Приёмная стала вдвое больше, секретарш теперь было три, и одна из них меня узнала, но все-равно попросила представиться и уточнить, назначено ли. Я не стал обижаться. Наоборот: в компании, где пропускают всех подряд, дорогим юристам делать нечего.

За стеклянной перегородкой сидели рядами молодые люди в одинаковых рубашках, и в конце апреля их было столько, сколько в марте было столов. Стучали машинки, у стены громоздились картонные короба с почтовыми штемпелями из восьми штатов, по коридору катили тележку с папками, и кто-то в переговорной громко объяснял кому-то по телефону, что решение окружного суда Северного округа Иллинойса на Огайо не распространяется и никогда не распространялось.

Аарон вышел мне навстречу, искренне обнял и первым делом поздравил с Маккарти. Он сказал, что трансляцию и если бы телевизионные программы записывали на пластинки — купил бы на память. Сказал, что за двадцать лет практики не видел, чтобы человек в такой ситуации стал не обвиняемым, а прокурором и судьей в одном лице.

Потом он увидел у меня под мышкой «книгу» от банкиров.

Дальше я минут двадцать существовал в кабинете как предмет мебели. Пил кофе, зевал в потолок. Аарон забрал папку, развязал тесёмки и провалился внутрь. Он читал не так, как читают договор, а так, как врач смотрит снимок: сначала быстро всё, потом одно место, потом долго одно место. Дошёл до раздела про ковенанты, хмыкнул. Дошёл до приложения с графиком амортизации, снял очки, посмотрел на меня поверх стола и сказал, что это надолго и что тут нужно подключать всех. Мол даже его квалификации не хватает по таким специальным вопросам.

Он вышел в коридор и велел собрать начальников оделов.

Их оказалось пятеро, и трёх я видел впервые.

Льюиса Голдвина я знал — заместитель Аарона, седые виски, шрам над бровью, тот самый, что бросил курить на третий день чтения медицинских документов. За табаком последовала отделка асбестом, мол никогда и ни за какие деньги.

Эдгар Фоули, длинный сутулый человек лет пятидесяти с лицом сельского проповедника, вёл почту и Первую поправку. Бывший клерк федерального апелляционного судьи, восемь лет в Вашингтоне, знает почтовое ведомство изнутри до фамилий делопроизводителей. С ним у