Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

а легенда, ради которой вы строите. Мы не придумывали вашей веры: она выросла сама, из страха перед смертью, из любви к порядку, из привычки видеть небесное в земном. Мы лишь заметили, какое могучее топливо она даёт, и научились ею пользоваться.— Называй это, как хочешь. Посмотри вокруг: десятки тысяч человек работают на одной площадке, подчиняясь единой воле, получая хлеб и пиво из единых складов, строя дороги, каналы, рабочие города. Государство, которое вы называете Египтом, — это тоже инструмент, Нил Мохов. Самый сложный из тех, что мы создали вместе с вами. Без него не было бы ни хлеба для такого числа ртов, ни камня, ни меди, ни людей, способных читать чертежи. Пока вы верите, что он бессмертен, ничто не разваливается. Вот почему фараонов хоронят с таким вниманием, вот почему вход замуровывают гранитными пробками, вот почему слово "Дом Вечности" произносят только шёпотом.

— И всё-таки… — Мохов потёр висок. — В моё время нашли слишком мало следов настоящих погребений. Ни мумии в Великой пирамиде. Ни надписей в камере, кроме нескольких меток строительных бригад. Саркофаг без крышки, пустой. Я сам годами читал литературу об этом. В пирамидах Снофру — ни одного тела. У матери Хуфу — гробница, где вместо мумии лишь запечатанный саркофаг, а внутри пусто. Мы объясняли это ограблениями. Но ограбления не объясняют отсутствия самих надписей, которыми в более поздние эпохи покрывали стены. Теперь я понимаю, что мы просто не хотели замечать очевидного. Верно?

— Не "не хотели", — поправил Хранитель. — Вы не могли. Для вас это было бы равносильно признанию, что вся ваша наука о прошлом основана на искусно подделанном свидетельстве. Но подделки, как ты видишь, не было. Фараона, когда придёт его время действительно положат внутрь — с обрядом, с жертвами, с жрецами, читающими слова, которые они считают священными. Только обряд этот нужен не сооружению. Он нужен вам или точнее сказать ИМ, кто сейчас живёт здесь и строит эту пирамиду. И ещё он нужен тем, кто придёт после: через тысячи лет люди будут искать в этих камнях мумию, сокровища, проклятия, и ни у кого не возникнет мысли искать там то, что искать действительно следует. Лучшая стража — не камни и не стена. Лучшая стража — ложная цель.

IV

— Тогда назови истинную цель, — тихо произнёс Мохов. — Я бы хотел знать это.

Хранитель остановился у края площадки, лицом к востоку, где пока ещё не было и намёка на рассвет, и некоторое время молчал, будто подбирая слова на языке, в котором нужные понятия попросту не существовали.

— Скажи, что ты знаешь о камне, из которого сложена камера в сердце пирамиды? Ты видел её в чертежах и в своём собственном веке.

— Красный гранит, — ответил Мохов, не колеблясь. — Привезён из Асуана, за восемьсот километров вверх по течению. Плиты в потолке весят до пятидесяти тонн. Стены гладкие, подогнаны без раствора. Пять разгрузочных полостей над потолком, чтобы вес верхней кладки не раздавил камеру. Это, по крайней мере, объяснение, которое принято писать в учебниках.

— В красном граните много кварца, — продолжил Хранитель. — Кристаллического кремнезёма. Больше четверти его массы — иногда треть. Ты помнишь, что происходит с кристаллами кварца, если их сжимать или ударять?

Мохов, едва заметно вздрогнув, ответил не сразу: полузабытое знание, оставшееся от школьных уроков и тех давних разговоров, что он вёл с Кирой за ужином, неожиданно всплыло, как камень из глубины.

— Пьезоэлектричество, — проговорил он. — Давление на кристалл создаёт электрический заряд. Часы с кварцевым резонатором. Микрофоны. Зажигалки. Но гранит — это не монокристалл. Там кристаллы ориентированы хаотично, эффекты гасят друг друга…

— В малых объёмах — да. В объёме, который вы называете горой, — нет, — возразил тот. — Масса, давящая на нижние камни, постоянная, но не неподвижная: земля дышит, вы называете это приливами твёрдой коры, плато вздрагивает от далёких толчков, камни расширяются и сжимаются от дневного жара и ночной прохлады. Внутри любой огромной каменной массы, если знать, как её сложить, возникают ритмы. И если эти ритмы направить в нужное русло — туда, где камень не гасит их, а усиливает, — получится нечто вроде струны, которая звучит сама, без пальцев музыканта. Пирамида, Нил Мохов, — это не гора, наваленная кое-как. Это инструмент, настроенный по чертежу, у которого каждая грань, каждая пустота, каждая щель имеет своё назначение.

— Настроенный на что? — спросил Мохов. — На какую ноту?

— На ту, что звучит под нами. На то, что ты слышал у колодца.

V

Нил молчал, чувствуя, как рушатся и вновь складываются в его голове привычные представления. Он вспомнил статью, которую листал в своём времени, несколько лет назад в научном журнале, — работа группы физиков из Петербурга, моделировавших поведение электромагнитных волн внутри Великой пирамиды. Они показали, что в определённом диапазоне длин волн, порядка двухсот-шестисот метров, массив камня ведёт себя как резонатор, концентрируя энергию излучения в погребальных камерах и под основанием. Он тогда лишь усмехнулся — скорее забавный курьёз, чем открытие, — и пересказал это Кире за завтраком, а она заметила, что любая хорошо сделанная постройка обязана что-нибудь где-нибудь концентрировать. Теперь эта статья вставала перед ним совсем иным светом.

— Размеры, — проговорил он вслух, пытаясь удержать нить мысли. — Соотношение сторон. Основание — четыреста сорок локтей, высота — двести восемьдесят. Одиннадцать к семи. Это даёт отношение периметра к высоте, почти равное двум пи. Я всегда считал это красивой случайностью, следствием того, что строители измеряли подъём катящимся колесом, число оборотов которого…

— Не случайностью, — мягко возразил Хранитель. — Мы называем это мерой. Пирамида — это Земля, уменьшенная в сорок три тысячи двести раз. Не буквально, не точно, с допусками, нужными для камня, а не для чертежа. Высота её относится к радиусу планеты, как один к этому числу, а периметр основания — к длине окружности. Резонатор должен "знать" ту, с кем разговаривает. Поэтому камни ложатся строго по сторонам света, с отклонением меньше, чем толщина ногтя, на каждые две сотни шагов. Поэтому она стоит именно здесь, на этой широте. Число, которое ваши потомки назовут скоростью света, если выразить его в ваших мерах, в точности повторяет градусы этой точки, — он слегка наклонил голову. — Ты ведь заметишь, что для вас это покажется пустым совпадением.

— Я привык считать