Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

В кондитерской стало душно,приторно повеяло ванилью. Я потянул воротник. Лучше не стало.

— Я хочу сказать, что люди редко обсуждают то, что действительно произошло, — Арсеньева пожала плечами. — Обычно им гораздо интереснее додумать почему.

Звякнул колокольчик, хлопнула дверь. Немного потянуло приятной уличной прохладой. В следующий раз за конфетами пойду в другое место.

— В пятницу у Лерхенов опись, — наконец, продолжила Арсеньева. — После нее будет новое заседание. Варваре Федоровне предстоит доказывать, что она способна вести дела отца самостоятельно и что полученные ею заказы — результат работы типографии, а не чьего-либо особого расположения.

— Разве это не было доказано на предыдущем заседании? — спросил я. — Все мои действия можно объяснить служебной необходимостью.

— Вот именно, Николай Алексеевич. Ваши поступки уже приходится объяснять. А людей редко устраивают логичные обоснования. Это скучно.

Возразить было нечего, и это раздражало больше всего.

— Что вы от меня хотите?

— Ничего, — ответила Арсеньева. — Вы взрослый человек и наверняка сами решите, что делать. Мое дело только напомнить, что вы уедете. А Варвара Федоровна останется.

Несколько секунд я смотрел на нее молча.

— Она знает об этом разговоре?

— Боже упаси. Ей есть, о чем думать помимо городских слухов, — Арсеньева покачала головой.

Я поднялся и разжал пальцы, только теперь заметив, что снова сжал правую ладонь в кулак.

— Благодарю, Елизавета Михайловна, — сказал я и поклонился.

— Не за что, — Арсеньева даже улыбнулась. — Возможно, неделя — это достаточный срок, чтобы подумать.

Я натянуто улыбнулся в ответ.

Обратная дорога до губернаторского дома показалась мне гораздо неприятнее, чем сам разговор. Мне хотелось думать о делах, а в голове крутилось: «Вы уедете. А Варвара Федоровна останется».

Зайдя в переднюю губернаторского дома, я уже собирался снять шинель, но услышал голоса из гостиной. У хозяев снова были гости. Точнее, гостьи.

— Ваше превосходительство, — позвал меня Григорий, не понимая моих намерений.

— Поручик здесь? — спросил я лакея. Тот кивнул, и я обратился к денщику. — Пойди, позови его.

Градский появился через несколько минут.

— Вызывали, ваше превосходительство?

— Вызывал. Что вы планировали делать?

Градский на мгновение поднял брови, но потом вытянулся.

— Планировал спуститься к обеду, ваше превосходительство.

— Передумали, — киваю я.

Поручик едва заметно изменился в лице.

— Так точно, — произнес он, глянув через плечо на двери в гостиную.

— Мы едем проверять обоз. Мне не понравился отчет Рябова.

Обоз разместили при казармах внутренней стражи, где нашлось достаточно места. Под навесом висела упряжь, у конюшен были сложены снятые с саней ящики, а вдоль стены стояли пригнанные утром колесные повозки.

Рябов встретил нас возле одной из них.

— Я осмотрел все, — сказал он. — Две с чинеными осями. По весенней распутице могут сломаться.

Я кивнул. Градский записал.

— Лошадь? — спросил я, хотя я уже знал ответ из отчета.

— Хромает, — отрапортовал Рябов. — Сегодня опять вывели — не лучше.

— Менять.

Рябов кивнул, словно другого ответа и не ожидал. Все это можно было сделать и без моего личного участия. Рябов с Градским прекрасно справились бы. Но мне этого в лицо не сказал бы никто.

Мы еще полчаса потратили на то, чтобы оценить подводы подрядчика и новую упряжь, которую я отправил переделывать. Вошедший во двор Пастухов тут же нашел глазами нас и, дойдя, вытянулся передо мной.

— Ваше превосходительство, сообщение от Варвары Федоровны, — отчеканил он. — Первый лист готов окончательно и выбран резчик.

Я передал упряжь Рябову.

— Хорошо. Отправляйся обратно, я сейчас…

Сам себя остановил. «Вы уедете. А Варвара Федоровна останется». Градский стоял в нескольких шагах и просматривал сделанные записи.

— Сергей Дмитриевич, — позвал его я. Он поднял голову. — Поезжайте в типографию вместе с Пастуховым. Привезите карту, я проверю лично у себя. Выбор резчика оставляю на усмотрение баронессы.

Пастухов перевел взгляд с него на меня, но благоразумно промолчал.

— Сейчас? — уточнил Градский.

— Сейчас. Я здесь сам закончу.

— Слушаюсь, — кивнул он, уголки его губ дрогнули.

Я резко отвернулся. После зачем-то еще раз осмотрел уже принятую повозку, выслушал отчет по снабжению, отдал несколько распоряжений. Чем бы ни были заняты мои мысли — от меня зависят люди и их благополучие. Служба и долг.

К Дубровским возвращаться я не собирался, поэтому обедать отправился к Еремееву. Там было ожидаемо людно. Сам Трофим Кузьмич вышел из конторы, когда ему доложили о моем приезде, поздоровался и распорядился накрыть в отдельной комнате, после чего оставил меня на попечение прислуги. Перед уходом обмолвился, что сегодня в бильярдной играют вице-губернатор и один из моих офицеров.

Постный обед оказался вполне приличным, а отсутствие собеседников — еще лучше. Однако закончив, я все же поднялся в бильярдную.

Увидев меня, вице-губернатор отложил кий, поприветствовал и тут же потребовал обещанного реванша. Это было мне на руку.

Первые несколько ударов наконец потребовали ровно столько внимания, чтобы все остальное перестало иметь значение. Вице-губернатор, хоть и проиграл мне уже два или три раза, надо было признать, играл неплохо и не торопился, поэтому партия затянулась.

На улице смеркалось. Бильярдный стол был хорошо освещен, а остальная комната уже начинала тонуть в полумраке. Пока мой соперник выбирал удар, я отошел к окну.

Бильярдная выходила во внутренний двор. Внизу распахнулась дверь конторы, и наружу выскочил знакомый мальчишка с бумагой в руках.

Петька. Он остановился под навесом, засунул бумаги за пазуху, пересек двор и скрылся в воротах. Я еще несколько секунд смотрел ему вслед. Типография держалась не только на военном заказе.

— Ваш ход, ваше превосходительство.

Я вернулся к столу, прицелился и ударил сильнее, чем требовалось. Шар отскочил от борта и прошел мимо лузы. Вице-губернатор поднял глаза.

— Вы сегодня, кажется, не здесь, ваше превосходительство, — заметил он.

Я взял мел и провел им по кию.

— Похоже на то.

Эту партию я проиграл.

Я смотрела на потрепанного мальчишку, на то, как с сапог, зажатых в грязных пальцах, на пол капает талая вода и растекается лужицей к его серым шерстяным чулкам, и не понимала, что делать. То ли ругаться, то ли кидаться сразу раны обрабатывать. Я сделала глубокий