Ловелас. Том 6 - Илья Взоров
Мы переглянулись.
— Спасибо, Аарон, — сказал я искренне. — Гора с плеч.
Следом за Штейном объявились Китти и Ларри.
Китти выглядела превосходно — цвела, что называется, вовсю. Даже располнела чуть, округлилась, и под платьем уже отчётливо обозначился животик. Беременность шла ей — кожа сияла, глаза блестели, вся она будто светилась изнутри тем особым светом, каким светятся женщины в положении.
А вот Ларри был плох. Осунувшийся, потухший, с тёмными кругами под глазами и той тяжёлой, вязкой тоской во взгляде, какая бывает у людей, которых крепко подкосило. Историю с Дженет он, похоже, так и не переварил.
Они уселись и тоже принялись пересказывать мне новости корпорации. Дела в Нью-Йорке шли на удивление гладко. Эстер с Мардж, оставшись за старших, правили железной рукой, точнее руками — сотрудники за глаза уже прозвали их дуумвиратом, на римский манер, и, говорят, побаивались обеих. Две молодые женщины держали крупнейшую медиаимперию страны в кулаке, и никто больше не морщился по этому поводу — привыкли, притихли, зауважали. Много тянул на себе и Хефнер: газетно-журнальный блок, типографии под ним работал как часы. Хью, кстати, окончательно осел в Нью-Йорке — помирился с женой, перевёз её с детьми на восток, обжился. Можно сказать, пустил новые корни.
Наговорившись, Китти поднялась.
— Ну, я пойду, проверю, как все тут в Ловеласе — сказала она. И, уже направляясь к двери, поймала мой взгляд и выразительно повела глазами в сторону Ларри — мол, займись им, Кит. Плох человек. Сделай что-нибудь.
Дверь за ней закрылась.
Мы остались вдвоём. Ларри сидел в кресле напротив, сгорбившись, глядя в пол, и молчал — весь такой несчастный, потерянный, что хоть святых выноси.
Я вздохнул, откинулся в кресле и посмотрел на него.
— Ну и что мне с тобой теперь делать, страдалец?
Ларри пожал плечами — Ну прочитай мне очередную свою лекцию. Глядишь, полегчает.
— Все из-за Дженет?
— Да, — с внезапным вызовом ответил он, вскинув голову. — Не могу её забыть, представляешь? Знаю, что дрянь, что предала, что сливала нас за гроши, — а всё равно. Ночью просыпаюсь — и её ищу рукой рядом. Пусто.
— Понятно, — сказал я. — Тогда лекция будет не про баб. Тогда лекция будет про мужское одиночество. Слушай.
Я сходил к бару, налил нам обоим виски, подвинул ему стакан и сел напротив.
— Скажи мне, Ларри. Вот почему тебе так плохо? Ведь не потому, что Дженет оказалась дрянью. А потому, что ты остался один. Тебе страшно быть одному. Так?
Он подумал, поболтал виски в стакане.
— Ну… да. Пусто в квартире. Не с кем словом перемолвиться.
— Вот с этого и начнём. Тебя, как всех нас, с детства приучили бояться одиночества. Найди «ту самую», заведи семью, окружи себя друзьями — и будешь счастлив. А один остался — значит, неудачник, что-то с тобой не так. Верно?
— Ну, вроде того.
— Так вот это враньё, — сказал я. — Красивое, удобное враньё. Потому что рано или поздно один остаётся каждый мужчина. Кто-то через развод, кто-то теряет друзей, кого-то выкидывают с работы — прощай приятели из коллектива — и вдруг оказывается, что все эти люди были рядом, пока им было выгодно. Одиночество — это не наказание, Ларри. Это экзамен. Который ты рано или поздно всё равно сдаёшь. Вопрос только — подготовился ты к нему или нет.
Ларри слушал, хмурясь.
— Представь себе, — продолжал я, — что твоя жизнь — это дорога. Длинная. И ты за рулём. Всегда за рулём — ты один. А по пути подсаживаешь попутчиков. Сначала родители — учат тебя держать руль. Потом школьные друзья, первая любовь, приятели, женщины, партнёры по делу. Кто-то едет с тобой долго. Кто-то выходит на ближайшей остановке. А кто-то, — я посмотрел на него, — просит остановить машину после первой же серьёзной поломки. И выходит. Как твоя Дженет.
Он дёрнулся, но промолчал.
— И на её место потом сядут другие. Люди, которых ты сегодня даже не знаешь. Так устроено, Ларри. Пассажиры меняются. А дорога — продолжается. И есть только один человек, который не выйдет из твоей машины никогда, до самого последнего поворота. Знаешь кто?
— Кто?
— Ты сам. Ты сам, Ларри. Единственный, кто с тобой от первого дня до последнего.
— А если, — тихо спросил он, — если я как раз с собой-то и не умею? Если мне одному — хоть в петлю?
— Вот! — я ткнул в него пальцем. — В этом всё и дело. Если после ухода человека тебе кажется, что вместе с ним рухнул весь твой мир, — значит, ты слишком долго жил его интересами. Чужими. И забыл выстроить отношения с самим собой. Ты Дженет свою сделал центром вселенной — и теперь, когда центр выпал, вся вселенная посыпалась. А надо было центр держать в себе.
Ларри отхлебнул виски, задумался.
— Но ведь семья, — сказал он. — Ну вот женился бы я на ней, дети… это же тыл. Опора. На всю жизнь.
— Ещё одна красивая иллюзия, — покачал я головой. — Самая опасная, между прочим. Мужики верят, что штамп в паспорте и дети — это пожизненная страховка от одиночества. А это не страховка. Любые отношения живут ровно до тех пор, пока обе стороны хотят их сохранять. Женская любовь, Ларри, — штука практичная, мы с тобой об этом уже говорили. Женщина держится за мужчину, пока он силён, полезен, пока даёт ей то, что ей нужно, — опору, статус, спокойствие. Это не хорошо и не плохо, это просто природа, так уж всё устроено. И дети вырастают, разъезжаются, живут свою жизнь и ничего тебе не должны сверх того, что сами захотят дать. Так что строить всю жизнь на