Иной путь хищника - Анатолий

Кенджи за маской промолчал. Вместо этого он указал пришедшим слугам на тела «батареек», и те принялись их быстренько утаскивать.

Мураками сполз с алтаря, встал — пошатнулся, устоял. Повёл плечами.

— Сколько я отсутствовал?

— Три дня.

— А мальчишка?

Кенджи молчал достаточно долго, чтобы Мураками всё понял сам.

— Понятно, — сказал Мураками. Ни страха, ни злости. Только констатация. — Он ушёл.

— Ушёл, — подтвердил Кенджи. — Всех перебил и ушёл пешком, попутно обчистив одну из заготовок. Так что он с деньгами и экипирован.

Мураками мрачно кивнул, помолчал и хрипло сказал:

— Нужно собирать совет.

Сколько прошло времени, Кай не знал, уж очень он медитациями увлёкся, пока отдавливал задом пол корабельного трюма. Но вот то, что его путешествие подходит к концу, — почувствовал. Двигатели стали тише работать, сбавляя обороты. Топот ног матросов сменил тональность, намекая на изменение привычного маршрута. А ещё он слышал крики чаек сквозь весь этот шум. Вывод: они входят в пролив Джорджии, и пора готовиться покинуть этот гостеприимный круиз.

Он выбрался из трюма ночью, когда корабль стоял на якоре в Бюррард‑Инлет, ожидая разрешения на причал. Часовой — единственный — дремал у сходни. Кай проскользнул мимо, спустился по якорной цепи в чёрную воду и доплыл до берега. В момент приводнения напрягся, ждал удара по нервам — ведь вода, по идее, была холодной. Так и оказалось: вода была действительно холодная, но тело не отреагировало — ни мурашек, ни дрожи. Просто вода — телу комфортно и хорошо после купания. Он вылез на камни и отжал одежду. Убирать «мокрое» в мешок, который он, пока плыл, держал над головой, не стал — быстрее высохнет. Поднявшись по насыпи, он оказался на улице.

— Ну, здравствуй, Канада.

Ванкувер. 1971 год. Сентябрь.

Первое, что бросилось в глаза, — это горы. Они не были где‑то вдали, не на горизонте. Они были прямо здесь, нависали над городом. Северные горы — тёмные, в вечной хвое, с белыми шапками — нависали над заливом, как стена. В ясный день, видимо, было зрелище. Но сегодня ему не повезло: было пасмурно, низкие облака цеплялись за вершины, и горы проступали только когда облака разрывались: тёмный склон, белая полоса снега, и снова серое небо. Дождя не было, но в воздухе висела влажность — мелкая, невидимая, оседавшая на коже и одежде. М‑да… Ванкувер, видимо, не знал, что такое сухой день.

Порт. Как любой порт, он гудел, жил своей жизнью. Бюррард‑Инлет — это длинная и узкая бухта, зажатая между полуостровом и северным берегом. Причалы тянулись вдоль южного берега — тут соседствовали как деревянные, так и бетонные, уже потрескавшиеся. Над причалами возвышались краны — громоздкие, с заклёпками и ржавчиной. Сновали туда‑сюда грузовики — американские, «Форд» и «Шевроле», с широкими капотами и хромом, который уже начал тускнеть от солёного воздуха. Контейнеров было немного — контейнерная революция только начиналась, и большая часть груза шла навалом: мешки, ящики, бочки, брёвна. Лес — вот что было основой. Целые горы брёвен лежали вдоль берега, и пахло смолой и опилками так же сильно, как рыбой и дизелем.

Будучи ещё Георгием, ему не особо довелось попутешествовать. И, само собой, он не видел «забугорных» городов раньше. Но по телевизору насмотрелся и не думал, что способен сильно чем‑то удивиться. Однако это для него всё же другой мир, другой язык, другие лица. И как же хорошо, что мама учила его английскому даже упорнее, чем японскому. Он не стал инопланетянином: понимал вывески, слышал обрывки разговоров и узнавал слова.

Кай шёл вдоль берега в европейской одежде из трофейной сумки — тёмные брюки, рубашка, лёгкая куртка. На вид — европеец, может, моряк с проходящего судна. Лицо — смешанное, но в Ванкувере 1971‑го смешанные лица не были диковиной: китайский квартал, японская община, индейцы, белые — все перемешаны. Город не смотрел на лица. Город смотрел на руки — работают или нет.

Он шёл, просто шёл и слушал. Ему нужно было понять, где он, что за район? Знаний о городе ноль. Может, найти где‑то карту? А где? Не видно родной «Роспечати». Ну, отталкиваясь от того, что люди в принципе думают одинаково, надо поискать какую‑нибудь лавку с книжками — там, может, быть и атлас.

Долго плутать не пришлось: на глаза попалась какая‑то сувенирная лавка, где на видном месте лежала карта города.

Выяснилось, что он шёл в сторону Гастауна — старейшего района Ванкувера, как гласила брошюрка в карте. Район назвали в честь Gassy Jack («Гасси Джек») — это прозвище Джона Дейтона, владельца салуна, который в 1867 году одним из первых открыл заведение в этом месте. «Gassy» тут не про газ, а про болтовню: в XIX веке слово gassy в разговорной речи могло означать «болтливый», «любящий поболтать». То есть Gassy Jack — это вроде «Болтун Джек». А «‑town» значит «городок», «район». Получается что‑то вроде «Район Болтуна Джека».

Мостовая из настоящего, старого булыжника, отполированного дождями и ботинками. Викторианские дома — красный кирпич, белые наличники, балконы с резными перилами. В одном месте — фонарь, что интересно, — газовый, не электрический. Район жил: реставрировался, оживал, но ещё не совсем оправился. На углу — паб «The Maple Leaf», из двери — шум, смех, запах пива. Рядом — лавка с антиквариатом, в витрине — старые часы, фарфор, фотография парохода. Через дорогу — кофейня, маленькая, с тесными столиками и запахом, который был узнан до того, как увидел глазами, хоть и ещё не пил в этой жизни, — кофе.

По улице сновали люди. Конечно, совсем не похожие на тех, кого он видел в Японии. Молодые, с длинными волосами, в расширенных джинсах — «клёши», вспомнил он название. Девушки в платках и с бусами. Парни с гитарами и в джинсовых куртках, с повязками на головах. Хиппи. Кай помнил это слово из прошлой жизни и что оно означало, но здесь, в 1971‑м, это было не воспоминание. Это было настоящее — живое, пахнущее сандаловым маслом и марихуаной.

Гастаун был разным,