Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

В палате я сел на краешек стула.

— Я позвонил Зое. Завтра она приедет и заберёт вас к себе, в Коломну.

— Да что ж ты… — Она прикрыла глаза. — Зачем, Геночка. У неё же работа. Я же просила.

— Просили. Я сделал наоборот. И говорю вам это в лицо, чтобы вы знали, на кого сердиться.

Она поджала губы и отвернулась к штативу капельницы. А поверх серого, сквозь черноту, протянулась салатовая полоса, тонкая, в палец шириной. Сердилась она ещё минуты две. Полоса за это время никуда не делась.

На Ворошилова я приехл уже в темноте. Утюг был выключен и холоден. Огурцы я полил из ковшика, герань — с краю. Защёлку прикрутил на место — шурупы встали в разбитые дырки вполсилы, но встали. Барон ждал меня в прихожей сидя, с поводком в зубах. Всё, что можно решить за человека, он уже решил.

* * *

К шлагбауму мы подъехали в одиннадцатом часу, по мокрому асфальту — гроза, обещанная радио, прошла здесь, не доехав до Серпухова. Охранник Тимур, с которым мы в феврале вдвоём выталкивали из сугроба заглохшую «газель» доставки, посветил фонариком на заднее сиденье.

— Геннадий Дмитриевич. А этот товарищ по какому пропуску?

— По устному. Гость.

— В программе нет графы «гость с хвостом». — Тимур поскрёб подбородок. — Впишу как оборудование.

— Пиши «груз, тридцать килограммов». Не соврёшь.

Барон в знак согласия дохнул ему на фонарик.

Дальше был светлый ковёр. Лапы после дождя я вытирал в прихожей своей же футболкой из спортивной сумки, стоя на коленях, и Барон принимал процедуру благосклонно, как в хорошей парикмахерской. До гостиной он всё равно донёс на подушечках ровно столько, чтобы отметить маршрут.

Лера спустилась со второго этажа и оценила композицию — я на коленях и тридцать килограммов счастья.

— Вижу новый актив. Незапланированный.

— Временный. На одну ночь.

— На одну ночь? — Она обошла Барона по дуге делового осмотра. — К нам в офис однажды принесли котёнка на выходные. Он теперь в штатном расписании.

Барон подошёл к ней, сел и подал лапу. Этому его при мне не учил никто и никогда.

— Так, — сказала Лера. — Подкуп должностного лица при исполнении.

— Он со всеми так, — соврал я.

Лапу она, между прочим, пожала.

Кормили гостя тем, что было. Корм в этот дом никто никогда не покупал.

— Он вообще ест человеческое? — спросила Лера.

— Он ест всё, что не приколочено. Гречка с курицей осталась?

— Осталась. — Она достала салатницу, посмотрела на неё, на Барона, снова на салатницу. — Гостевой сервиз. Будем считать, у нас гость.

Гречку с курицей Барон смёл в четыре приёма и вылизал салатницу до того же сухого блеска, что и свою миску дома. Я отвернулся к чайнику.

Потом он пошёл принимать дом. На диван запрыгнул без разведки и лёг ровно по центру.

— Отметь, — сказала Лера. — Зашёл сразу с центра, без запасных позиций. Тебе на переговорах есть чему поучиться.

— Он не в курсе, что так нельзя.

— Поэтому у него и получается.

С дивана его никто не гнал, но камин он оценил выше — сполз сам, улёгся на ковре мордой к решётке и вздохнул так, будто выплатил за этот камин ипотеку и теперь просто живёт.

— Смотри-ка. Место он себе уже выбрал.

— Не мешай, — сказала Лера. — Он размещается.

Про Тамару Ильиничну я рассказал, пока мы мыли посуду, — она мыла, я вытирал и ставил на полку, куда она показывала подбородком. Про шкаф и защёлку, про сутки, про батарею, в которую стучали, про Зою. Один раз Лера выключила воду, чтобы не переспрашивать, — на сутках.

— А дочь где была?

— В Коломне. Звонит по воскресеньям.

— По воскресеньям, — повторила она и снова открыла воду.

Больше про Зою она не спрашивала. Про то, почему я вообще свернул от почтовых ящиков к чужой двери, я сказал коротко: услышал, как воет пёс. Это была правда. Не вся.

Чай она налила мне не спрашивая и подвинула сахар — я его не прошу, но она подвигает всегда, на всякий случай. Потом допила свой, посмотрела на ковёр у камина, где Барон делал вид, что спит, и сказала другим голосом — каким подают не вердикты, а заявки:

— Пусть спит в спальне, на полу с твоей стороны. Я всегда хотела большую собаку, с детства просила, а мама говорила — от них шерсть и обязательства. И купила рыбок.

— И как рыбки?

— Сдохли через месяц. Гулять с ними было неинтересно. — Она прищурилась. — Я с третьего класса о собаке мечтала.

Барон открыл один глаз, снялся с ковра и ушёл в спальню первым — проверять, где там пол с моей стороны.

Свет мы погасили в первом часу. Барон повозился у кровати, устраиваясь, стукнул хвостом по полу и затих.

— Завтра купим ему корм, — сказала Лера уже из темноты.

Слово «завтра» я оставил без поправок. Рядом с Бароном дом молчал для меня по-настоящему — ни фона посёлка, ни чужих искр за стенами. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в Дубках. В этой тишине хорошо думалось, и думал я о двух вещах.

Первая — Ворошилова. Квартиру можно отдавать хозяевам хоть с июля. Я говорил себе, что держу её под дела, а держал из-за двора. Только двор держал не я. Двор держали Тамара Ильинична с Бароном да Виталик со своим «выйду по звонку». Двоих из этих троих там скоро не будет.

Вторая — телефон. Я прикинул трезво, без ночных страхов. Законная прослушка — это судебная санкция и возбуждённое дело по статье подходящей категории. Ни под одну графу я не подходил, я проверил себя по каждой, как проверяют на ночь замки. Выходило — вряд ли. Сомнение от этой арифметики меньше не стало. С Ройтманом надо говорить, и не по телефону. Завтра.

Без десяти шесть Барон поднял дом.

Сделал он это без единого звука. Подошёл с моей стороны кровати, положил морду на край. Дышал. Будильник можно выключить, тридцать килограммов ожидания у подушки — нет. Я открыл один глаз. Casio показывали 5:52.

— Это к кому? — спросила Лера из-под одеяла.

— К поликлинике. Тамара Ильинична сорок лет вставала к первой смене. У него в голове приём с семи.

— Передай, что здесь частная практика. С девяти.

Барон вильнул хвостом и пошёл к двери.