Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

Секунду стояла тишина — а потом Эйзенхауэр расхохотался, искренне, запрокинув голову. Засмеялись и остальные, на этот раз по-настоящему.

— Ха! Верёвка на плече, значит! — он утёр глаз. — Что ж, при нынешних делах нам тут всем только и остаётся, что повеситься на собственных аксельбантах.

Смех стих, и лицо его вдруг потяжелело. Он повернулся к чиновникам, и веселья в голосе как не бывало.

— Слышали про бойню на Лысом холме? — спросил он глухо. — За одну ночь — сто с лишним наших ребят. Сто. А китайцы с корейцами всё лезут и лезут, как заведённые, кладём тысячами, а им хоть бы что, новые уже на подходе. Тейлор сообщает, что хочет отвести подразделения с позиций. — Он покачал головой. — Вот что у меня на столе с утра, господа. Вот о чём душа болит.

Чиновники закивали — сочувственно, скорбно, как умеют кивать царедворцы. И кто-то из них осторожно повёл глазами в нашу с Мардж сторону: мол, не при посторонних, господин президент.

Эйзенхауэр поймал намёк, тряхнул головой, будто сбрасывая тяжесть.

— Ах да. Ну хорошо, вернёмся к нашим баранам. — Он хлопнул ладонью по столу. — Что у вас тут? Только быстро, по существу. Времени в обрез.

Ему изложили суть — коротко, без воды. Эйзенхауэр слушал, опершись о край стола, скрестив руки на груди, и думал, глядя куда-то в окно, на дождь.

— Это что же получается, — проговорил он наконец. — Падающего — толкни? Хрест вложился в развитие, открыл новые газеты, строит федеральную телесеть, а вы его раз и на взлете, как утку?

— Сильный поедает слабого и становится ещё сильнее, господин президент, — отозвался Хамфри ровным голосом. — В этом вся суть Уолл-стрит. Вся суть нашей экономики. К Херстам тут ничего личного — просто так устроен рынок.

— А мистер Хьюз, — подхватил Эйзенхауэр, и в голосе его мелькнуло что-то одобрительное, — не предлагает ведь ничего противозаконного. И вдобавок проявил уважение — пришёл к нам, согласовал заранее, по-честному, а не поставил нас перед фактом. Это я ценю.

Я понял: вот он, поворот. Лёд тронулся. То, что минуту назад пахло отказом, вдруг качнулось в другую сторону — одним мановением, одной репликой человека, чьё слово здесь весит больше всех бумаг и цифр, вместе взятых.

Хьюз тоже это почувствовал. Он чуть подался вперёд и негромко произнёс, что детали, пожалуй, лучше обсудить в узком кругу — без лишних ушей.

Намёк был ясен. Я тронул Мардж за локоть, мы поднялись, раскланялись и вышли. Дверь за нами притворили — плотно, до щелчка.

В приёмной мы сели рядом на жёсткий кожаный диван. Мардж посмотрела на меня, я на неё. Сказать вслух было нельзя — секретарь Хауге деловито стрекотал за машинкой в углу, — но и без слов всё читалось в наших переглядываниях. Что там сейчас? Чем кончится? Минуты тянулись вязко.

Наконец дверь открылась.

Первым вышел Эйзенхауэр — уже без тяжести на лице, деловой, лёгкий. На ходу достал сигарету, и министр финансов услужливо щёлкнул зажигалкой, поднёс огонёк. Президент прикурил, кивнул нам мимоходом, как малознакомым, но симпатичным людям, и зашагал прочь по коридору.

А потом в дверях показался Хьюз.

Он остановился, оглядел нас — и подмигнул.

Лицо его, ещё полчаса назад мрачное как туча, теперь разгладилось, и в глазах играло то самое лихорадочное, торжествующее пламя, которое я уже научился у него узнавать.

И без единого слова мне стало ясно: договорились.

Глава 2

Хьюз бросил пару слов секретарю Хауге — тот молча снял трубку, набрал номер и распорядился подать машину к Северному подъезду. Собственный лимузин Говарда, который, оказывается, всё это время ждал где-то поблизости на территории Белого Дома. А мы вот не доросли до таких удобств.

— Едем, — коротко скомандовал он нам. — Дела на сегодня не кончились.

Мы спустились, вышли под дождь, и к крыльцу уже подкатывал длинный, как катафалк, и чёрный, как смоль, «Кадиллак» Хьюза — натёртый до зеркального блеска. Хэнк со нашей арендованной машиной остался ждать где-то на 17-й улице; я кинул ему мысленное «извини, брат» — придётся посидеть ещё. Мы нырнули в салон, дверь мягко чмокнула, отрезая нас от мокрого Вашингтона.

Хьюз был в превосходном настроении. Развалившись на кожаном сиденье, он мурлыкал себе под нос — и я не сразу узнал мотив, а узнав, чуть не рассмеялся: «I like Ike, I like Ike…» Тот самый бодрый предвыборный джингл, под который вся Америка прошлой осенью выбирала генерала в президенты. Хьюз напевал его с видом человека, который только что получил от этого самого Айка всё, что хотел, и теперь имел полное моральное право.

— Куда едем-то? — спросил я.

— К нотариусу. — Он перестал напевать, наклонился вперёд и тронул кнопку. Между нами и водителем бесшумно поползло вверх толстое стекло — звуконепроницаемая перегородка. Отгородившись, Хьюз понизил голос. — Надо подписать наконец акционерное соглашение по «Хьюз-Ньюс». И завещания. Всё, как требовали банкиры тогда, в Аспене. Помнишь условие? Нет бумаг — нет сделки. Сегодня закроем этот вопрос, раз уж мы все в одном городе.

— А по Херсту что? — Мардж подалась вперёд, деловой зверь в ней мгновенно проснулся. — Получили добро?

— Получили, — Хьюз растянул губы в резиновой улыбке. — Но с одним негласным условием — всё провернуть быстро и тихо. Молниеносно. Так, чтобы рынки не успели даже моргнуть. — Он постучал длинным пальцем по колену. — Идеально — начать в пятницу вечером, после закрытия торгов. Всю субботу и воскресенье давить Херста дефолтом, пока биржа спит. А к утру понедельника — чтобы всё уже было кончено. Сделка закрыта. Либо они продают нам холдинговый фонд, который владеет корпорацией, в погашение долгов, либо…

— Либо банкротство, — подсказала Мардж.

— Вот банкротства Белый дом как раз и не хочет, — Хьюз поморщился. — Публичная процедура для такого гиганта — это шторм. Паника на бирже, заголовки, разорённые держатели векселей, вой в Конгрессе. А у Айка сейчас и без того всё непросто — Корея, этот их Лысый холм, потери. Ему лишние потрясения в экономике не нужны. У него пока есть