Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Да куда уж… Короче, завтра Дед из Москвы прибывает. Я всех подробностей не знаю, но, говорят, за то, что товарищи дотянули до того, что им про твою жилплощадь пришлось аж самому дивврачу прозрачно намекать, он своим такую головомойку устроил…

— Ну вот, жалко, — искренне расстроился я. — Васин с Паньковым таких чудес наделали, а им за меня втык перепал на ровном месте. Я, если что, скажу и напишу где надо и кому надо, что их работой удовлетворён полностью и никаких претензий не имею.

— Да там и без тебя писарей хватает, — поморщился он. — Ты лучше Ильичу, когда на новоселье приглашать будешь, на словах это дело обскажи. Так-то оно вернее будет.

— Передам непременно. Обидно, конечно, за такой героический и самоотверженный труд по ушам-то получать.

— Ещё б не обидно. Но тут ведь оно, сам понимаешь, как бывает: не смог предотвратить или предугадать — проявил преступное легкомыслие, — вздохнул Мальцев.

— Это точно…

Да, тут уж грех было сомневаться. Перегибы на местах потому так и назывались, что именно на местах их было очень трудно избежать. Особенно когда одни выполняли свой долг, а другие лезли вперёд и вверх за званиями, наградами и премиями.

— Ладно, не об том речь, — будто опомнился он. — Я чего тебя искал-то?

— Я-то откуда знаю? — развёл я руками.

— Приказ имею, — начал он со значением, и в его чуть прищуренных глазах мелькнул неожиданный хитрый огонёк, — доставить Николина И. Н. на базу ОРСа, на склад Центрального Универмага и в спецраспределитель.

— А зачем Николину И. Н. спецраспределитель? Я и так вполне нормально распределён, — насторожился я. Только сейчас заметив, как начал улыбаться Мальцев, глядя мне куда-то за спину.

— Ты его не слушай, Серёжа. Он после контузии малость не в себе, об угол-то его. Как ещё от жилплощади не отказался — даже ума не приложу, — язвительный тон Оксаны, будто вынырнувшей из-под руки, заставил улыбнуться и меня. — Имею я стойкое убеждение, что выше башки занятой доктор Николин, эксплуататор и злодей этакий, отправит с тобой по указанным адресам одну-одинёшеньку хрупкую и беззащитную военфельдшерицу.

— Ну уж и хрупкую, — хмыкнул Серёга.

— Будешь сомневаться — нос сломаю, — мило улыбнулась она, и рассмеялись мы все хором.

Только вот у меня весёлый смех вышел так себе. Потому что в памяти вдруг всплыли строки, кажется, Юлии Друниной. Те самые, где она, чудом выжившая и спасшая десятки и сотни бойцов медсестра, рассказывала, как у неё после войны на рынке украли продуктовые карточки. И ярость, которую я испытал, читая те стихи девочки-солдата. Какая-то тварь посмела украсть у неё, фронтовички, последнее. Видимо, скрыть это воспоминание из будущего мне не удалось.

— Ты чего, Вань? — настороженно спросил Мальцев, заметив, как изменилось моё лицо.

— Да так, о своём подумал, — ответил я, беря себя в руки и выдыхая. А потом повернулся к Оксане, посмотрев в её настороженные серые глаза и сказал то, что должно было прозвучать как шутка, а прозвучало клятвой:

— Серёг, самое дорогое тебе вручаю. Пригляди за ней, и увлекаться особо не давай.

— Да чего со мной сделается-то? — удивилась она, но я видел — поняла, что за моими словами, такими простыми и, вроде бы, шуточными, стояло что-то большее.

— Мало ли. Товарища Мальцева слушаться, как боевого командира! Ни на шаг чтоб от него, ясно?

— Ясно, товарищ военврач! — она вытянулась, разводя плечи. В очередной раз напоминая о том, какие всё-таки разные и красивые бывают отдельные героические военфельдшера́. И эти её ямочки на щеках показывали, что стальная Оксана Пална валяла дурака, дразнилась, как обычная девчонка. Так, будто войны никакой и не было.

— А за нос не переживай, — добавил я уже легче, с трудом переводя взгляд обратно на Серёгу. — Сломает — починю, лучше прежнего будет.

— Ага, только липовый! — фыркнул он. — И на кожаном ремне к затылку примотанный! Да ну вас в баню, Николины, вот что я вам скажу!

Мальцев с Оксаной уходили в сторону ворот от «инвалидного» поста так, будто за ними уже прислали мотор, и они оба страшно опаздывали на премьеру в Большом театре. Он чуть впереди, ледоколом разгоняя морозный воздух, она — следом, почти впритык. Со спины я видел только, как мелькает её рука, вверх-вниз, как лапка швейной машинки. Наверняка сообщала Серёге всё, что думала о тех, кто смеет сомневаться в боевых качествах «хрупких и беззащитных» военных фельдшеров. Ох, даст она шороху, — подумалось мне с неожиданным теплом. Пополам с жалостью к Мальцеву. Он, конечно, парень был тертый, битый и наверняка стреляный, и не раз, но против стальной Оксаны Палны, которая вошла в раж, ещё никто на моей памяти не выстаивал. Да и сам я предпочитал в такие моменты изображать острый приступ глубокой задержки в умственном развитии. Ну, или срочно вспоминать о неотложных делах.

Но гадать о судьбе Серёгиного душевного равновесия мне долго не пришлось, потому что работа военного хирурга вообще не располагает к пространным размышлениям о живых и, в особенности, здоровых. Тем более, со стороны станции донеслись сигнальные свистки. Военно-санитарный поезд, очередной. Я уже давно сбился, какой это был по счёту за последние дни. Наверное, командование решило воспользоваться временным затишьем на фронтах, чтобы эвакуировать «тяжёлых» из прифронтовой полосы, пока морозы не ударили так, что довезти раненых станет куда сложнее. Зато фашистским бомбардировщикам отлично будут видны дымы паровозов в чистом небе Родины. Нашей Родины.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что Коли-то рядом нет, и от этого, вроде бы, даже как-то поддувало-сквозило в спину с непривычки. Чарный, наверное, каким-то специальным разведческим чутьём понял, куда направились Окся с Мальцевым, и рванул за ними.

Первые носилки показались в дверях. По причине крепчавшего морозца на дворе никого старались долго не задерживать, и тем более не опускать на землю. Больничная пневмония — так себе приобретение в госпитале, куда раненые прибывали в надежде на выздоровление. Особенно при отсутствии антибиотиков. Как там, интересно, дела у товарища Ермольевой? Ну, может, Андрей Ильич завтра хоть чем-то порадует на этот счёт.

— Куда этого? — спросил меня санитар, кивая на носилки, где лежал боец в прожжённом одеяле, пахнущем