Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

Однако формальный контракт с Алессандро дель Торче всё ещё висел над ним невидимой петлей. Месяц за месяцем я ждал финала. И знал: когда это случится, последствия будут значительными. Гаруу не прощают. И они никогда не забывают.

Этой ночью развязка наступила.

Гарм явился в Скрипторий без предупреждения.

Дверь не открывалась со скрипом — исполинская фигура словно соткалась из сырых теней дверного проёма, заслонив слабый свет масляной лампады. Он был в человеческом обличье — Homid, — но воздух вокруг него потрескивал от едва сдерживаемой, раскалённой Ярости (Rage)

Я почувствовал это раньше, чем увидел: давление в Сети, как перед грозой. Каэль, сидевший в своём углу, напрягся — его «звук» стал тревожным, как скрипка, настроенная на октаву выше. И тут же мгновенно растворился под покровом Obfuscate.

— Всё, — бросил Гарм. Коротко, как обрыв цепи.

Голос был низким, глухо вибрирующим — даже сквозь человеческие связки прорывалось хриплое утробное рычание зверя, рвущегося наружу. Его глаза полыхали тяжелым золотом. Это не было отражением света луны — собственный, внутренний огонь ярости, который Гаруу учились контролировать веками, но никогда не гасили до конца.

— Я разорвал клятву, данную Алессандро. Досрочно.

Я отложил пергамент, который читал, на дубовый стол. Медленно. Без резких движений. В присутствии Гаруу в преддверии боевого транса каждый жест считывался как сигнал: вызов, покорность или уважение.

— Он отпустил тебя без боя?

— Я не спрашивал разрешения пиявки. — Гарм сжал кулаки, и в тишине комнаты сухо хрустнули суставы. Кожа на его предплечьях пошла буграми, мускулы вздулись — зверь внутри него буквально рвал человеческую плоть. Его самоконтроль держался на волоске. — Ты был прав, вампир. То, что ты сказал тогда, под дубом… про Чёрных Спиралей. Я проверил это. В Умбре.

Я напрягся. Тогда, под старым дубом, во время наших переговоров о проходе через горы, я передал Гарму психометрический отпечаток, считанный с наградной монеты Вентру: Алессандро знал о готовящемся нападении Чёрных Спиралей на его стаю — и ничего не сделал. Более того — спровоцировал его, чтобы загнать стаю в ловушку и сделать Гарма должником. Но тогда у меня не было материальных доказательств — лишь видения «безумного Малкавиана», которые племенной суд оборотней отверг бы с порога.

— И духи подтвердили? — тихо спросил я.

— Эта тварь слишком хитра, чтобы признаваться вслух. Но духи земли помнят всё. — В золотом пламени глаз Гарма блеснула глубокая, рваная боль. Застарелая рана, не заживающая от времени. — Я нашёл духов-свидетелей, привязанных к ущелью, где пала моя стая. Вентру не просто знал о засаде. Он спланировал её. Его прихвостни передали Танцорам Чёрной Спирали плату — серебро и кровь смертных — за два дня до того, как мы вошли в теснину. Он дождался, пока твари Вирма разорвут моих братьев и сестёр… а потом явился сам, сияющий своим проклятым величием, и протянул руку: «Служи мне, ронин, и я дам тебе цель».

Я молчал. То, что я восстановил по обрывкам аур и памяти металла, подтвердилось абсолютной явью. Для Гарма это был крушение всей вселенной. Жить бок о бок с убийцей собственной крови и служить ему ради призрачного долга чести — чудовищный ад для любого воина.

— Ты знал, — глухо бросил Гарм. В его голосе не было упрёка, лишь констатация. — Тогда, под дубом. Ты сказал: «психометрия не лжет». Я счёл это ядовитым туманом Малкавианской уловки, принял за манипуляцию. Думал — ты вбиваешь клин между мной и господином. А ты говорил правду.

— У меня не было неопровержимых улик, — ответил я ровно. — Лишь эмоциональное эхо на старом серебре. Суд Гаруу разорвал бы меня за одну попытку приблизиться к вашему каэрну с подобными речами. А открыто обвинять старейшину Вентру без документов — верная смерть для неоната.

— Теперь улики есть. Истина Умбры. — Гарм с трудом разжал сведённые судорогой пальцы. — Я пришёл в его поместье час назад. Он стоял в двух шагах — безоружный, надменный, убеждённый в моей слепой покорности. Одна секунда, один взмах когтей Криноса — и его голова покатилась бы по мраморным плитам.

— Почему ты сдержался?

— Потому что убийство того, кому ты клялся… даже если он предал тебя первым… требует ритуала отречения, — оскалился оборотень, и этот оскал был страшнее удара. — Убей я его в слепой ярости Криноса, до формального разрыва уз — и скверна павшего слова легла бы несмываемым пятном на мою душу. Я потерял бы связь с предками навсегда. Стал бы изгоем навечно. А я и так ронин. — Он тяжело вздохнул. — Я швырнул символ нашего договора ему в лицо. Объявил клятву расторгнутой из-за обмана. И ушёл, пока Ярость не взяла верх. Пусть пока дышит.

— Это требовало огромной силы воли, Гарм.

— Это требовало остатков разума, — волк поднял взгляд. — Но я не забыл. И духи не забыли. Алессандро дель Торче — кровный враг. Навсегда. И придёт час — он заплатит сполна.

Я кивнул. Никаких утешений, никаких предложений союза — для Гаруу жалость вампира оскорбительна. Только сухое признание равного.

— Куда ты направишься?

— На север, — глухо отозвался Гарм, и впервые за ночь в его осанке проступила безмерная, вековая усталость. — В глухие вековые чащи, к великому каэрну Детей Гайи.

— К Детям Гайи? — я приподнял бровь. Метагеймер тут же мгновенно вытащил нужную справку: самое миролюбивое племя оборотней, врачеватели ран мира, презирающие слепую резню. Полная противоположность безжалостным воинам Фенрира. — Племя целителей и миротворцев? Они примут Аруна, запятнанного службой пиявке?

— Не как воина, — Гарм покачал головой, и в его глазах блеснула выстраданная сталь. — Я иду просить у их старейшин Обряда Отречения (Rite of Renunciation). Закон позволяет сбросить имя воина, если стая погибла. Возможно я не смогу изменить свое рождение — огонь Аруна будет выжигать мне жилы до конца дней. Но я добровольно надену цепи на свою Ярость. Я иду к ним не за силой для клыков, а за глазами. Научусь видеть духов, чуять ложь за версту, распознавать яд до того, как захлопнется западня. Я стану щитом и стражем для тех, кто слабее… даже если ради этого придётся каждую ночь ломать собственную природу через колено.