Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Система, похожая на фуникулёр и на верёвки для сушки белья примерно одинаково, работала. Скрипела, похрустывала, но падать или клинить не собиралась. Хотя, там особо и нечему было: два кольца из тросов проходили через всю палатку, держась на бревенчатых фермах, сколоченных, кажется, из телеграфных столбов, поверху скреплённых, вроде бы, шпалами. По крайней мере, креозотом воняло здорово.

— Гляди, сынок. Эй, милая, иди сюда, — позвал дед Оксану, стоявшую чуть поодаль, рассматривавшую раскладки на инструментальных столах. Инструмента пока не было — его варила в кипятке ведьма-Зина, переставшая наконец вопить. Видимо, дали-таки воду.

— Ложись, — велел Ненашев, и боевая военфельдшер ни слова не сказав улеглась на носилки, что стояли перед входом.

— Хватайте, орлы, — продолжил командовать старик.

Мы с Колей ухватились за ручки. Мне достались задние, и Оксана поглядывала на меня, лёжа за спиной санитарного казака, с тревогой.

— Тута, где полосы на полу, стой! Налево ставь! — было ясно, что Кондратий Степанович в своё время повоевал. Ни слова лишнего.

Мы, сделав шаг налево, установили носилки со Смирновой на опоры, сделанные как раз на нужной высоте — ни поднимать, ни опускать не потребовалось.

— Гляди: цепи с карабинами. Сперва за ручки крепим, да смотреть, чтоб намертво! Тьфу ты, накрепко, то есть! Петля цепная ручку зажала — тросики с карабинами цепляем поверху, все четыре. Тута вот рычаги, видите? Два раза каждый на себя, книзу, раз и два!

Мы проделали то, что он велел. Носилки поднялись на две ладони над опорами. Оксана ахнула, оказавшись на весу.

— Один, передний который, к следующему раненому побёг, — махнул дед Коле. — Задний который — толкай.

Я упёрся было, но карабины поехали слишком быстро, и Оксана охнула снова.

— Куда так-то⁈ — всполошился дед. — Эдак ты её сквозь весь барак выкинешь! Тихонько давай, легонько, как свою, ну-ка ещё раз!

«Как свою» получилось лучше — улыбаясь друг другу, мы двинулись к первому столу, она — лёжа, я — едва подталкивая носилки.

— Вот! Ты теперь обеими руками за ручки те же, только наверьх уже, два раза, и раз! И два! И вторую пару так же!

Я опустил, качнув рычаги, сперва свой край носилок, потом тот, где лежала голова. Так, чтобы вся товарищ Смирнова оказалась на столе для первичной хирургической обработки.

— Дальше всё то же самое, — утерев выступивший от напряжения пот, продолжил Ненашев.

— Оксан, девчат предупреди, а ты, Коль, всех санитаров: когда к столу подносят — опускать-поднимать надо разом, одновременно, — велел я.

— Чего это? — насторожился плотник. Ну да, про это я только что подумал, в первой вводной такого не было.

— А там, Кондратий Степанович, у тех, кого везут, не у всех животы целые. Задерёшь лишку ноги — кишки на голову посыплются, — честно объяснил я. Дед ахнул и сбледнул с лица. Коля и Оксана кивнули серьёзно. Они понимали, о чём я говорил.

— В остальном — шик, а не придумка! Коль, как думаешь, насколько быстрее, чем с носилками? — не обратил я внимания на то, что старый плотник, кажется, собирался перекреститься.

— Раза в три, Вань. Не в четыре ли, — отозвался Чарный.

— Ив-ив-ив… — донеслось от входа.

— Тут я, чего случилось? — выглянул я из-за Колиного плеча, узнав характерное заикание Губермана.

Тот сделал строгое лицо и ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону улицы. Если я правильно пантомиму эту понял — меня вызывало начальство.

— Бегу. Степаныч — ты волшебник! Когда такие же в соседних палатках будут?

— Полчасика дай — успеем! — заверил он.

Полчаса — это хорошо, полчаса — это нам подходит. С этой мыслью я вышел из-под брезентовых сводов на улицу, заметив, как двое мальцевских пробежали мимо со здоровенной «тарелкой» операционного светильника. Успел только подумать о том, как они будут крепить её, неподъёмную, на брезент, потом вспомнил, что там теперь телеграфные столбы внутри установлены.

А вслед за этой мыслью услышал резкие отрывистые свистки.

Военно-санитарный поезд подавал опознавательные сигналы. Значит, до его прибытия оставалось не полчаса, а всего около пятнадцати минут.

— Всем медикам занять места! Товарищ Паньков — свет срочно! Степаныч — нету полчаса, есть пятнадцать минут до прихода эшелона!

По мере того, как из моего рта вылетали слова, менялось всё вокруг. Сперва исчезли с виду все в халатах, скрываясь в палатках или отходя к путям. Полетели хриплые команды ускориться тем, что ставил столбы под провода от станции, и сразу два бревна взмыли ввысь. Из палаток для полостных операций полетел старческий мат, да такой, что даже Плетнёва выглянула из-за брезентовой стены, покачивая головой и уважительно поджав губы. Оставалось уже четырнадцать минут.

На станции творилось то, что Коля назвал бы форменным бардаком, а Зина, скорее всего, употребила бы термин куда покрепче. Но им было не до формулировок. Всем на площади у железнодорожных путей резко стало не до разговоров.

Со стороны это действительно выглядело впечатляюще: шесть палаток дымили трубами буржуек, коптя низкое серое небо. Вокруг них сновали люди — военные и гражданские, санитары и плотники, бойцы Мальцева и какие-то незнакомые мне железнодорожники с донельзя озабоченными лицами. В командах, то и дело звучавших над площадью, звенела сталь: каждый понимал, что времени почти не осталось.

— Готовы? — спросил я, оглядывая тех, кто замер в ожидании скорой работы в «оперблоке для полостных».

Оксана кивнула молча, поправив чуть сбитую маску о плечо. Стерильными руками тут уже никто ни за что не брался. Она давно расставила сестёр и санитарок по местам, и теперь в каждой палатке, у каждого стола, напряжённо стояли люди, ждавшие команды. Губерман стоял на сортировке, глядя, наверное, в ту сторону, откуда всё громче доносились сигнальные свистки. Гена Гранин так же, как и я здесь, оценивал готовность в правой линии палаток, куда должны были идти ранения конечностей. Покровский и Ильина, стоявшие справа от меня, на «третьем этапе», кивнули так же, как Смирнова только что.

Последние доработки по конструкциям с тросами доделывались, когда паровоз