Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

Она сделала театральную паузу. И произнесла имя, которое я ожидал:

— Маркус Торн.

Маркус вышел вперёд. Его походка была неторопливой, плавной — он наслаждался моментом. Он поклонился Суду — достаточно низко, чтобы выказать уважение, но не настолько, чтобы показаться подобострастным. Актёр. Всегда актёр.

— Досточтимые старейшины, Мать Морбид, братья и сёстры во Проклятии. — Его голос был тихим, почти интимным, но каждое слово падало в абсолютную тишину, как камень в воду. — Я изучал Артура Крейна последние два месяца. Его сознание, его Дисциплины, его намерения. Я был его наставником — по крайней мере, он так думал. — Он позволил себе короткую, холодную усмешку. — И я пришёл к выводу, который меня пугает.

Пауза. Он выдерживал её мастерски — ровно столько, сколько нужно, чтобы напряжение в зале достигло пика.

— Артур Крейн знает вещи, которые не должен знать. — Он обвёл зал взглядом. — Он знает судьбы вампиров, с которыми никогда не встречался. Он знает события, которые ещё не произошли — на десятилетия, на столетия вперёд. Его знания точны, детальны и пугающе конкретны. Он знает слабости каждого из здесь присутствующих. Он знает, кто падёт, кто восстанет, кто предаст кого через сто лет. Он называет меня мысленно «Малкавианом-провокатором с синдромом Мюнхгаузена по доверенности» — и это не просто оскорбление, суть сего синдрома, исходя из того, что я узнал, заключается в выдумывании симптомов у других людей, особенно у тех, кто нуждается в уходе — абсолютно точное описание моего безумия. ОТКУДА ОН УЗНАЛ?!

Маркус повернулся ко мне. Его глаза — фиолетовые, безумные, — встретились с моими. И в этом взгляде было что-то почти… извиняющееся? Нет. Предвкушающее. Он наслаждался тем, что делал.

— О, но это ещё не всё. — Он сделал шаг ближе. — Артур Крейн обладает уникальным типом безумия. Он называет себя «программистом» и смотрит на мир как на «систему». Он верит, что реальность — это сломанный механизм, симуляция, которую можно «отладить» и «взломать». Его безумие не пророческое, как у многих из нас. Его безумие — аналитическое. Холодное. Расчётливое. И оно даёт ему способность, которой не должно быть у фледжлинга: он декомпилирует реальность. Он видит паттерны… м-м-м, взаимосвязи и шаблоны там, где другие видят хаос, скрытые от всех остальных. Он предсказывает поступки с точностью, которой позавидовал бы любой пророк. И эта способность — не дар. Это угроза.

Маркус повернулся к старейшинам. Его голос стал громче — он переходил к финальной части:

— Я называю его состояние «безумием, пожирающим безумие». Это как чума, которая заражает другие чумы и верит, что заражение — это исцеление. Его убеждённость в том, что он живёт в сломанной симуляции, настолько сильна, что сама Сеть вокруг него начинает деформироваться. Его нити переплетаются с нитями других Малкавиан — и меняют их узор. Он — не просто аномалия. Он — болезнь, вирус. Вирус, который изменяет Полотно самим фактом своего существования. И если мы не остановим его сейчас — через год, через десять лет, через сто — Сплетение станет неотличимым от его безумия. Мы все станем «программистами». Мы все потеряем нашу истинную природу.

Тишина. Зал замер.

Метагеймер внутри холодно анализировал, пока моё сердце — мёртвое, небьющееся — сжималось от ужаса: «Маркус только что дал абсолютно точное описание моего состояния. Его формулировки — "сломанный механизм", "симуляция", "декомпилирует реальность", "вирус" — это почти дословные цитаты фраз, которые я произносил про себя в его присутствии во время тренировок. Он не знает терминологии XXI века — он повторил мои же мысли, услышанные через Сеть Безумия. Я сам слил ему свой диагноз. И он использовал его против меня — блестяще, точно, убийственно. Информационная утечка подтверждена. Последствия: критические. Контрстратегия: не отрицать — переопределить.»

Но времени на рефлексию не было. Морбид поднялась — медленно, величественно. Её ледяная аура дала трещину — сквозь неё пробилась алая нить. Торжество.

— У обвинения есть последний свидетель, — произнесла она. — Тот, кто знал Артура Крейна в его человеческой жизни. Тот, кто может подтвердить: он всегда был чужим. Всегда — другим. Всегда — угрозой. — Она обвела зал взглядом. — Введите его.

Дверь открылась. Двое гулей ввели в зал человека.

Живого. Смертного. В простой монашеской рясе, грубой и заплатанной. Его лицо было бледным, руки дрожали, а глаза, расширенные от ужаса, метались по залу, натыкаясь на безумные лица вампиров и тени свечей. Он не понимал, где находится. Не понимал, кто все эти существа. Но одного он узнал сразу.

Меня.

— Лука, — выдохнул я. Слово сорвалось с губ прежде, чем я успел его остановить.

Лука. Мой друг. Мой единственный друг в человеческой жизни. Тот, кто приносил мне хлеб и похлёбку, когда я болел. Тот, кто слушал мои странные разговоры о звёздах и травах и не считал меня сумасшедшим. Он был моим якорем в этом чужом мире — до того, как всё рухнуло.

И теперь он стоял здесь — в подвале, полном монстров, — дрожа от ужаса. Потому что Морбид нашла его. Потому что она была готова использовать даже его.

— Брат Лука, — произнесла она почти ласково. — Расскажи нам, что ты знаешь об этом человеке. Об Артуре.

Лука посмотрел на меня. В его глазах — человеческих, живых, тёплых — был ужас. Не перед Судом. Не перед вампирами. Передо мной. Перед тем, кем я стал.

— Артур… — его голос сорвался. Он облизал пересохшие губы. — Он всегда был… другим. С самого начала. Когда я встретил его — два года назад, — он был странным. Он знал вещи, которых не знал никто в деревне. Травы, болезни, звёзды. Он говорил как учёный, а жил как крестьянин. Иногда было похоже, что он забывался и рассказывал о будущем — о машинах, которые летают, о городах из стекла, о людях, которые говорят друг с другом через воздух. Я думал — он поэт. Или… безумец.

Лука запнулся. По его щеке потекла слеза — живая, солёная, человеческая. Запах её ударил в мой нос — и Зверь внутри шевельнулся. Я задавил его усилием воли, чувствуя, как этот рывок сжигает половину с таким