Иной путь хищника - Анатолий

Манхэттен маячил вдали: небоскрёбы, те самые, с открыток, только сейчас они казались какими‑то… потёртыми. На многих — потёки от воды и грязи, кое‑где выбиты стёкла. Билборды — огромные, кричащие: рекламировали сигареты, «Кока‑колу», какой‑то фильм с обложкой в стиле диско. Граффити покрывало стены, заборы и даже вагоны поездов на эстакаде — не было поверхности, которую бы не разрисовали баллончиком. «Тагеры», как их называли, оставляли свои подписи на чём угодно: вагоны метро были сплошь разрисованы, отчего выглядели как движущиеся полотна абстракционизма.

Кай заметил несколько проституток, стоявших на углу совершенно открыто, прямо днём. И это был не какой‑то гетто, а вполне приличный район где‑то в Бронксе. На глаза Каю попались целые кварталы, стоявшие заброшенными: домовладельцы поджигали собственные дома ради страховки, а полиция давно махнула рукой. Сорок вторая улица, как рассказал ему Хэнк, была сплошь в дешёвых гостиницах и пип‑шоу — «самый скользкий квартал Америки», по выражению Rolling Stone.

Даже в относительно неплохих районах всё было не очень: мусор, бомжи, стены, разрисованные граффити, так что иногда казалось, будто бы едешь по какой‑то странной художественной галерее.

Кай рассматривал всё это и, не удержавшись, с лёгким сарказмом в голосе сказал:

— Да‑а, красивый город…

— Город в кризисе, — ответил Хэнк, не отрывая взгляда от дороги. — Муниципалитет чуть не обанкротился в семьдесят пятом. Вашингтон отказал в помощи, и Нью‑Йорк выжил буквально на одних кредитах. Теперь Рейган режет социальные программы — а они для этого города, сами понимаете… Но люди здесь крепкие. Они не сдаются.

Эмма всю дорогу тоже рассматривала город. Она была в Нью‑Йорке еще ребенком, сейчас для неё это было интересно, новый опыт. Но смотрела она не просто так, а сквозь призму своих особенностей: посылала небольшие импульсы телепатии — не чтобы прочитать мысли, а чтобы считать поверхностный фон. Этому её Кай научил: у него примерно по такому же принципу работает восприятие ци.

Они ехали, беседуя. Эмма, всё‑таки не выдержав, заметила:

— Очень много мутантов.

Кай перевёл взгляд на неё и спросил коротко:

— Заметила?

Она, улыбнувшись ему, ответила:

— Да. Пока ехали, я почти на каждой улице видела как минимум одного‑двоих. Даже здесь сейчас я вижу троих. Правда, они не знают, судя по поведению, о том, что они мутанты.

Хэнк, слушая их, хмыкнул:

— Добро пожаловать в большой город. Здесь действительно очень много мутантов, и действительно многие даже об этом не задумываются и не догадываются. Просто свои «особенности» объясняют себе тем, что они от природы странные. — При этих словах он слегка передёрнул плечами: похоже, и сам не так давно пережил этап принятия своих «странностей».

Они выехали из Манхэттена на север, через мост, и постепенно городской пейзаж сменился пригородным: дома стали ниже, деревьев — больше, улицы — тише. Вестчестер был совсем другим миром: зелёные лужайки, ухоженные заборы, особняки за ними. Не то чтобы роскошь, но — достаток, спокойствие и уверенность.

Кай глядел на это и мысленно сравнивал с тем Нью‑Йорком, который они только что миновали: два мира на расстоянии получаса езды.

— Далеко ещё? — спросила Эмма.

— Минут двадцать, — ответил Скотт, оборачиваясь. — Школа в Салем‑центре. Это за Вестчестером.

— Школа, — Кай повторил с лёгкой улыбкой. — Это что, школа‑интернат?

— Что‑то вроде, — Хэнк чуть усмехнулся. — Но не обычная. Вы поймёте, когда увидите.

Через какое‑то время машина свернула на грунтовую дорогу, обсаженную старыми клёнами, проехала мимо каменной стены с чугунными воротами и выехала на длинную аллею, в конце которой… стоял особняк.

Кай смотрел на него, и в голове крутилось: «Вот щас бы, как маленькая девочка, завизжать и тыкать пальцем: мол, это он, это он. Хе‑хе».

Да, как ни крути, а место культовое для него как бывшего фаната вселенной. Особенно.

Особняк был большим — куда больше, чем казался на экране. Трёхэтажный, в неоклассическом стиле, с колоннами у парадного входа, высокими окнами и мансардной крышей. Фасад — светлый камень, потемневший от времени, с лепными деталями, которые говорили о возрасте здания: не меньше полутораста лет, а то и больше. Перед входом — круглая площадка‑подъезд с клумбой по центру и дорожка, посыпанная гравием. По бокам — газоны, подстриженные, но не до казённости: чувствовалось, что тут живёт не корпорация, а семья. За домом угадывались деревья, какая‑то постройка — может, гараж или оранжерея.

Кай смотрел и сравнивал с тем, что помнил из фильмов: в кино особняк выглядел чище, идеальнее, с лоском компьютерной графики. А в реальности — трещина на одной из колонн, водосточная труба чуть перекошена, краска на ставнях одного из окон облупилась. Живой дом, в котором живут, а не декорация, по которой водят экскурсии. Это ещё больше било по мозгам: он тут во плоти, и вокруг «живое» место, и обитатели тоже живые, а не персонажи.

— Это… впечатляет, — сказала Эмма, и это было искренне.

— Это дом Чарльза Ксавьера, — ответил Хэнк, паркуя машину. — Его семья владеет этим поместьем уже давно. Чарльз превратил его в школу для детей, которые… отличаются от других.

— Мутантов, — спокойно сказал Кай.

Скотт обернулся и посмотрел на него сквозь рубиновые стёкла очков.

— Вы знаете это слово.

— Хах, Скот, я же не с ветки слез. Было бы странно, не знай я «определения» для таких, как я сам. Так что да, знаю, и не только это слово.

Внутри особняк оказался не менее колоритен: широкая мраморная лестница, портреты на стенах — какие‑то предки Ксавьера, судя по фамильному сходству, паркетные полы, которые скрипели в определённых местах, и запах — старого дерева, книг и чего‑то вроде воска. Как в музее, только тут живут. «Наверное, провинившихся заставляют смазывать эту красоту».

Когда они шли по коридору, Кай, внимательно рассматривавший всё, заметил на одной из дверей — которая, наверное, была дверью учебного класса, — расписание. Среди обычных названий было интересное название урока: