Новые опасные видения - Харлан Эллисон
Львица оставила клетку и теперь была прикована к дальней стене зала, словно распятая. В этом положении она больше напоминала несообразного человека в золотых мехах. А мой дядя – с лицом бесстрастным и в то же время каким-то сатанинским в зеленоватом свечении, – методично щекотал ее длинным белым пером.
На моих глазах, пока я стояла парализованная, механические крики начали все больше напоминать человеческие, женские, и перемежались одышкой, вздохами и постанываниями. Когда измученное создание захихикало, я не выдержала и сбежала.
Почти весь следующий день я набиралась смелости, чтобы спросить у дяди, что значила та сцена, а когда наконец спросила, его лицо зловеще помрачнело.
– Что ж, пожалуй, вреда ты не причинишь, – произнес он по размышлении. – К тому же мой труд – это кульминация трудов тысяч людей: один выдвигал теорию, другой проводил эксперимент, и вот наконец осталось последнее решительное экспериментальное и интеллектуальное усилие – мое, – чтобы довершить великую работу.
Совсем немногие обыватели способны осознать, какой властью над всем живым организмом обладает нервная система. Кое-кто говорит, что его болезнь может иметь психосоматическую природу, имея в виду лишь то, что их иммунитет ослабили ерундовые переживания… что бывает гораздо чаще, чем снилось им или тому шарлатану, Фрейду. Но совсем немногие понимают, какая энергия,– что я зову оргийонной[170], – питает нервную систему и как в умелых руках она может преобразовать самое физическое существо.
Но контроль должен быть совершенно точным. Раздражители необходимо тщательно применять к тем органам зрелого организма, что насыщенней всего нервными окончаниями.
А это, разумеется, органы чувств, как скажет любой студент-анатом с первого курса. Но тогда как большинство нервных окончаний сосредоточены в языке, ушах и так далее, все это не органы осязания. Вот что за важную подсказку упускали все мои предшественники – и искать ее следует не в науке, а в философии морали. Почти каждый философ в то или иное время называл человеческие обряды сношения неким видом анимализма – или по самой меньшей мере близкими к животному миру. Ну что же. А если перевернуть уравнение? Ключ к превращению зверя в человека должен находиться в осязании так называемых эрогенных зон.
И, собственно, я преуспел – или почти преуспел, – в преображении животных в людей этим методом. Полное преображение еще меня избегает, но все результаты показывают, что я на верном пути… Пожалуй, прискорбно, что все соответствующие области богаче всего и аксонами боли, но ведь нельзя приготовить омлет, не разбив яйца.
– Но, – вставила я, – разве вивисекция не запрещена законом?
– Ха! Я никого не режу. Совсем наоборот. Я даю им шанс сосредоточить свою нервную энергию, чтобы стать лучше, чем им уготовано Творцом… Творцом и всеми силами эволюции.
Конечно… – тут дядя Эссекс осекся и свел кончики пальцев вместе. – Конечно, они это воспринимают иначе. Пока. Они не понимают. Они меня боятся. Собственно, думаю, многие меня ненавидят – вот зачем мне частокол. Но они еще одумаются.
Ты уже встречала моего лодочника. Он одумался. Начинал он бабуином – ближе к человеку, чем медведи, тигры и прочие, с кем я работал раньше. К тому же есть закавыка с размножением. Понимаешь ли, мой метод не затрагивает гены, поэтому щенки этих существ подчиняются генам по-прежнему. Но еще раз: это лишь препятствие, не какая-то непреодолимая стена. И я ее преодолею. Преодолею!
– Это возможно, – сказала я. – Я даже не сомневаюсь. Но, если вы не против, видеть я бы это не хотела. Утром я вернусь на Большую землю.
– Нет, – заявил он. – Нет, боюсь, я не могу этого допустить. У меня уже есть причины тебе не доверять… а люди могут понять превратно и вмешаться. Тебе придется остаться. Но бояться нечего – пока ты не ступаешь за частокол. Там я гарантировать твою безопасность не могу.
Угроза читалась ясно, но после всего увиденного и после откровения об истинной натуре паромщика – который находился внутри частокола, – я решила не задерживаться в Доме Оргийона ни секундой дольше необходимого. И той же ночью, когда мой дядя был увлечен своим ужасным театром зеленого света, я ускользнула прочь – как я думала, навсегда.
В джунглях не было видно ни зги, но бой барабанов привел меня в примитивную деревню, построенную существами доктора Эссекса. После недолгих щекотливых подозрений меня приняли. Самцы оказались достаточно человечны, чтобы осознать, что еще никогда не видели белую безволосую женщину, и поддаться надежде зачать больше чем щенков – более человечных, чем их родители, а не менее, как рассказывал дядя; но при этом они были и достаточно животными, чтобы предпринимать свои попытки отцовства заметно выразительнее, чем я встречала прежде.
Прошло несколько дней, прежде чем мне удалось отвлечь их от этой темы больше, чем на несколько часов зараз, – да я и сама не предпринимала попыток ее сменить, пока не ощутила, что она уже затерта со всех сторон, если не сказать «до боли». Но скоро я открыла и другие проявления их тоски по человечности.
Очевидно, за частокол изгонялись неудачные эксперименты, и им приходилось обживаться в новых условиях, что им постепенно удалось,– хотя и, конечно, после множества ошибок. Свои методы и меры они называли Новыми Обычаями. Но была среди них и очень активная группа, мечтавшая о Старых Обычаях внутри частокола, что выражалось в жалких попытках говорить на манер П. Х. Эссекса, доктора философии. Как странно было слышать от этих мохнатых морд такие исковерканные слова, как «вариации мыслей», «силы шестого порядка», «безынерционные двигатели», «вторые основания», «рациональное благородство»[171] и прочие термины, не имеющие никакого отношения к жизни, что они теперь вели.
Это было бы достойно жалости или хотя бы смеха – или и того и другого, в зависимости от вашего характера, – не открой я, что тоска по Старым Обычаям вовсе не ограничивается одними лишь разговорами. Немалое число существ планировали вернуться за частокол – силой, если потребуется. Это могло бы скверно обернуться для всех сторон, ведь, несмотря на всю примитивность, эти создания доктора Эссекса горели внутренним огнем.
А потому в ночном затишье перед штормом я убедила (или, вернее, подкупила) одного из младших, чтобы он помог выкрасть лодку, и со вздохом облегчения я оказалась на пути обратно к Большой земле. Но и по сей день, слыша истошные голоса еху[172] на улицах, порой содрогаюсь и тоскую с мыслью о рациональном благородстве