Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Знайте, дорогая мадам, что впервые я увидела свет дня в Уиннетке, штат Иллинойс, в 18… год от Рождества Христова. Во время, о коем пойдет мой рассказ, было мне четыре года от роду, а четырьмя годами, восемью месяцами и двумя неделями до того мою дорогую матушку жестоко заключили в долговую яму. На зябком рассвете того дня мы вышли за ворота, и надзиратель тепло пожелал нам доброго пути. Он учтиво поцеловал мою дорогую матушку и трех младших детей, вложив ей в ладонь полдоллара на прощание.

Между прочим, мадам, когда-то моя дорогая матушка обучалась в прославленной Школе шитья в небольшом городке на Темзе, где приложила руку к приданому старшей дочери королевы Виктории; однако на Дальнем Западе тех времен, где среди населения преобладали буйволы, краснокожие индейцы да разухабистые усмирители быков и странники дорог, на столь утонченные услуги не нашлось спросу, и ее здоровье немало подточили долгие лишения и бессонница. Вот почему вышло так, что после долгой борьбы с чахоткой она почила в бозе, когда мне не исполнилось и двадцати; оставив меня – нечего и говорить в свете моих первых лет взаперти – немногим готовее ее самой к воспитанию и образованию моего брата и сестры.

К счастью, я была красива не по годам и скоро обрела протекцию помещика, имевшего в достатке пшеницы, коров и прочих даров природы. Пусть во многих отношениях он бывал груб и вспыльчив, мне никогда не забыть его щедрости. Разумеется, он не был готов приютить ради спутницы целый выводок маленьких детей в придачу, однако он устроил их в приют, где, как меня заверили, о них порадеют и обучат полезному делу.

Хоть и жаль было расставаться с видом их лиц, сердцу отрадным, долг мой перед благодетелем был так велик, что я не могла не покориться; ведь, мадам, вам должно быть ясно, что в то время я была всецело несведуща в искусстве учтивости, подобающей жизни с защитником, не говоря уже о тех тонкостях, благодаря коим я в конце концов стала в некой малой мере достойна, дорогая мадам, вашего первоклассного заведения на Восточном побережье; и нетрудно будет вообразить, с каким сочетанием воодушевления, скромности, робости и опасений я приняла на себя новые обязанности; однако хозяина своего я нашла терпимым и даже, пожалуй, до странного довольным моею неопытностью.

Лишь позже я узнала, что подобная терпимость далеко не в диковинку среди мужчин, но это ни в коей мере не принижает моей благодарности; более того, роль, доверенную мне, я нашла столь угодной, что уже скоро искала предлоги исполнить обязанности, уже тщательно исполненные ранее, и, хотя поначалу моего благодетеля забавляло такое мое рвение, в конце концов он нашел необходимым укорять меня, пускай и мягко, за избыток усердия.

Вот так я нашла свою гавань – но, увы, в свое время и этого господина постигли финансовые превратности, непостижимые моему скудному умишку, однако имеющие связь с таинственным делом под названием «продажа урожая без покрытия» (а моему наивному взгляду любая пшеница виделась растущей без покрытия под голубым небосводом). Посему он немало стеснился в средствах и, словно в знак раскаяния за то, что вверг в лишения и меня (впрочем, мой горький опыт уже научил меня в подобных случаях прибегать к моим внутренним силам), он все больше пренебрегал делами ради моего общества. Ради наших общих интересов я просила, чтобы он не пекся обо мне так сильно, а дабы придать весу своим возражениям, продемонстрировала свое умение по необходимости довольствоваться прелестями одиночества; и однажды, после особенно горячих прений, когда обе стороны распалились сверх всяких приличий, мой хозяин скоропостижно скончался.

Я узнала, что он не обошел меня в своем завещании; хотя, разумеется, все, что ему было мне передать, с тех пор уж растрачено. Так я – хоть, слава Фортуне, не мои прежние малолетние подопечные, – вновь оказалась брошена на волю равнодушного мира.

В тот миг отчаяния высшие силы напомнили мне, что, хотя моя дорогая покойная матушка не имела родни нигде, кроме далеких Бекингемшира и Лондона, у вышеупомянутого надзирателя были недалече братья и сестры, о ком он упоминал неоднократно. Так мне пришло в голову, что, хоть мне он не отец, кто-то из его родственников может сжалиться над сестрой их племянниц и племянника.

Сочтя сие предприятие, хотя и рискованное, понадежнее прочих, я продала единственное украшение, что мне оставил мой покойный радетель, и приобрела билет на экипаж до Найлса, штат Мичиган, где, по последним сведениям, проживала старшая сестра надзирателя; а что ждало меня там, дорогая мадам, то вы услышите в следующем послании, если я еще не исчерпала ваше терпение. Между тем остаюсь, поверьте,

Преданно ваша и прочая,

[Подпись неразборчива]

[В следующих письмах я опустил приветствия и соответствующие прощания – все они одинаковы.– Дж. Б.]

Были в дилижансе и другие пассажиры, все крестьяне, и все направлялись в ту же сторону, поэтому всю первую часть пути мы вели приятную беседу. Однако стоило мне безыскусно справиться, не укажет ли кто-нибудь путь до дома госпожи Вролок (а именно так звали мою приемную тетушку – хотя, насколько я понимала, ее супруг уже скончался), все как воды в рот набрали и делали вид, что не понимают мой рудиментарный английский акцент, хоть прекрасно понимали ранее. Когда я принялась вытягивать подробности, все продемонстрировали любопытный жест – сжали кулаки, выставив в воздух средние пальцы, – и наотрез отказались говорить. Меня это весьма смутило.

Впрочем, кучер каким-то образом прознал о цели моего пути, поскольку среди ночи экипаж с рывком и шумом сбруи остановился, и он, соскочив с облучка, распахнул дверцу и жестом поманил меня на выход. Когда я подчинилась – все равно он уже скинул наземь мои небогатые пожитки, – и спросила, куда мне идти дальше, кучер все так же молча указал на холм, после чего вскочил на прежнее место одним прыжком.

Я не сдвинулась с места, и тогда один из моих прежних спутников, крестьянин старше других, выглянул в окно, приложив палец к губам, и сунул мне в руку что-то маленькое, твердое и сухое. Щелкнул кнут – и экипаж уже помчал очертя голову. Я в недоумении опустила глаза на то, что мне вручил пожилой господин. У меня на ладони лежала луковица чеснока.

Будучи дочерью знатной англичанки, я, разумеется, ни в коем случае не допускала на кухню такой овощ, но теперь, стоило мне оглядеться кругом, смятение вынудило меня отправить его в свою сумочку. Я осталась совсем одна под ярким