Создатели монстров - Рональд Гросс

экономно и, как правило, лучше – одна из стандартных тем антиутопической литературы XX века. Так почему бы не повысить ставки, сделав этих самых искусственных людей орудием революционного возмездия против бездушной диктатуры элитизма и наживы? У Фортунатова особо деятельный ученый с недостаточной моральностью – слепое орудие в руках безжалостного милитариста Ленуара. А вот у Лоэле Цюллингер – фактически антигерой-одиночка, персонаж, предстающий полным изъянов с первых страниц, мало подходящий на роль самозваного бога. Шутка ли, Цюллингер – злой, ограниченный, мстительный алкоголик. Но только такой персонаж в обществе абсолютно бесчеловечных сверхгерманцев оказывается заслуживающим венца героя-освободителя. И этот венец – будет ли он легок и долго ли продержится на голове того, кто его заслужил? Рассказать об этом, не выдавая слишком много из сюжета короткого романа, невозможно – так что пусть обо всем узнает сам читатель.

В представленных далее произведениях безумные ученые, конечно, слегка мельчают. Их цели локальнее, стремления прозрачнее. Чего хотят Раппачини и Бэрроудейл от своих дочерей, сложно сказать: как будто бы бедным девушкам просто суждено пасть жертвами научных притязаний жестоких отцов и погибнуть, не породив ни новую расу зверолюдей («Девушка-гепард»), ни некое, скажем так, токсичное человечество («Ядовитая красота»). Доктор Фасетка и братья Макаллиганы из историй Брода и Росса соответственно – просто жертвы собственного неуемного научного любопытства (с разными отягчающими их участь обстоятельствами). В истории японского фантаста эпохи Сёва Унно Дзюдзы образ злого ученого вовсе выкручен в гротеск, это достаточно типичное, в чем-то забавное эрогуро того времени, первые шаги молодого азиатского хоррора, отчасти настоянного на нехитром детективе. Но за первым шагом, неуверенным, идут следующие, куда более любопытные. В общем и целом, злодей-творец все так же актуален и востребован как архетип по состоянию на лето Господне 2026 года, как и сто с лишним лет назад. Наверное, это все-таки что-то вечное – джинн, однажды выпущенный из бутылки неумолимой рукой Прогресса, да так и не возвращенный назад. Более того, покуда человечество не пало жертвой злонаучных или каких бы то ни было иных гибельных амбиций, джинн невозвращаемый.

Григорий Шокин

Первого февраля 1887 года «Леди Вейн» погибла при столкновении с обломками затонувшего корабля около 1 градуса южной широты и 107 градусов западной долготы. Пятого января 1888 года, то есть одиннадцать месяцев и четыре дня спустя, мой дядюшка, Эдуард Прендик, бывший на этом судне обыкновенным пассажиром, севший на «Леди Вейн» в Кальяо и всеми считавшийся погибшим, был подобран около 3 градусов северной широты и 101 градуса западной долготы в небольшой парусной лодке. Название судна, содержавшего ее, стерлось почти целиком, но, по-видимому, шлюпка принадлежала пропавшей шхуне «Ипекакуана».

Мистер Прендик наговорил о себе столько странного, что его поначалу приняли за сумасшедшего. Потом он сослался на то, что в его памяти с момента спасения с «Леди Вейн» случился полнейший пробел. Психологи много говорили об этом случае как о любопытном примере потери памяти от умственного и физического переутомления.

Мною же, нижеподписавшимся его племянником и наследником, был найден среди его бумаг прилагаемый далее рассказ, хотя и не подкрепленный никаким указанием на то, что его дозволительно где-либо печатать.

В той части океана, где был найден мой дядюшка, единственным известным клочком земли является остров Нобль, маленький необитаемый островок вулканической природы. Военное судно «Скорпион» посетило его в 1891 году. Часть команды высадилась на берег, но не нашла на нем никаких других живых существ, кроме какого-то вида неопознанных мотыльков с белыми крыльями, ведущих ночной образ жизни, а также свиней, кроликов и, судя по всему, мутировавших крыс.

Ни одно из упомянутых животных не было взято на корабль, поэтому моя повесть так и остается в своей наиболее существенной части безо всякого подтверждения. Приняв все это во внимание, можно надеяться, что ее публикация не принесет никому вреда и совпадет, по моим личным соображениям, с желаниями моего дядюшки. Во всяком случае, в пользу опубликования этой странной истории говорит то обстоятельство, что мой дядюшка выпал из поля зрения человечества около 5 градусов северной широты и 106 градусов восточной долготы и нашелся в этой же части океана по прошествии одиннадцати месяцев. Так или иначе, но он должен был где-то жить на протяжении этого времени. Известно также, что шхуна по имени «Ипекакуана», управляемая печально известным любителем тунеядства и выпивки капитаном Джоном Дэвисом, вышла из Африки с пумой и несколькими другими животными на борту в январе 1887 года. Судно это было замечено в различных портах Тихого океана – и вдруг бесследно исчезло со значительным грузом сушеных кокосовых орехов в декабре 1887 года на пути из Бахии, куда-то навстречу своей никому не ведомой судьбе. Все это совершенно совпадает с историей моего дядюшки.

Чарльз Эдуард Прендик

Я не собираюсь ничего прибавлять к тому, что было уже написано в газетах о гибели «Леди Вейн». Всем известно, что она наткнулась на обломки затонувшего корабля через десять дней после своего выхода из Кальяо. Семь человек экипажа спаслись на баркасе и были подобраны восемнадцать дней спустя канонеркой «Миртл». История их лишений подверглась такому же основательному освещению в обществе, как и потрясающий случай с «Медузой».

На мою долю остается только добавить к уже опубликованной истории гибели «Леди Вейн» другую историю, не менее ужасную и, несомненно, более удивительную. По общим предположениям, четверо людей, находившихся в ее пропавшей шлюпке, погибли в море, но это не так. В моих руках лучшее доказательство для опровержения, ибо я один из этих четырех несчастливцев.

Прежде всего, я должен отметить тот факт, что на шлюпке никогда не было четырех людей, а всего трое: Констанс, которого «видел капитан, как он прыгал в лодку» («Дейли ньюс» от 17 марта 1887 года), по счастью для нас и по несчастью для себя, не доплыл до нашей шлюпки. Он выпутался из неразберихи снастей под штагами бушприта, разбитого в щепки, и кинулся в воду, но зацепился ногой за какой-то фал. Секунду он еще висел вниз головой, а затем упал и ударился теменем о плавающее в волнах бревно или кусок рангоута. Мы принялись грести по направлению к нему, но он не показался уже больше из воды.

Нельзя не признаться, что он не доплыл до нас не только к нашему счастью, но и к счастью для себя самого. У нас оказался только маленький бочонок с водой и несколько насквозь промокших сухарей – так неожиданно было столкновение и так не подготовлен был