Новые опасные видения - Харлан Эллисон

журналы, после чего наконец начал продавать по рассказику тут и там. И в конце концов, когда фэн/писатель отработал достаточно в глазах всезнающих наблюдателей, его нехотя допускают в ряды профессионалов – даже если он печатается уже десяток лет. Это любопытная цеховая динамика, и Роберт Силверберг однажды сказал: такой писатель развивается в ремесле, как наутилус помпилиус – головоногое, которые пробирается через камеры собственного панциря, пока наконец не выползет и не умрет. По сути, он несет на спине собственное прошлое. Как и фантасты, которым приходится завоевывать одобрение фанатов НФ. Фэны никогда не забывают. Им трудно воспринимать автора сейчас, как есть. Для них он все еще восемнадцатилетний, старается перевоплотиться из любителя в профессионала. И это может быть смертельно – когда тебя в глазах «публики» вечно затмевает собственная неисправимая история. Некоторые авторы так и не перерастают свою потребность в признании от крошечной и самой шумной части фэндома. А есть в нашем жанре и те, чье творчество навечно застыло на месте, потому что фэны не хотели, чтобы они шли вперед, менялись, расширялись. Если сомневаетесь в истинности моих слов – а я с некоторым стоицизмом ожидаю неизбежную отповедь в фэнзинах на мою суровую критику Верных,– спросите хотя бы Айзека Азимова, что он чувствует из-за слов фэнов, будто его лучшая вещь – это «Приход ночи», который вышел в 1941-м, за годы до первой из его сотен с чем-то книг. Спросите хотя бы Филипа К. Дика, или Джеймса Шмица, или Роберта Хайнлайна, или любого из множества писателей, которые избегают контактов с фэндомом: почему они решили удалиться от организованных фэнов и их изданий? Спросите хотя бы Курта Воннегута, почему он так боролся, чтобы на его творчестве не стоял ярлык «научная фантастика». Если, конечно, сможете всех их найти.

Редко, редко в нашем жанре писатель возникает быстро и абсолютно, аки Афина изо лба Зевса, цельным и сформированным, чтобы делать, что хочет, и плевать с очень высокой колокольни на мнения фэнов с их часто заранее закосневшими представлениями о том, что можно и что нельзя.

Так случилось с Шекли, так случилось с Урсулой Ле Гуин, так случилось с Лафферти, так случилось с Норманом Спинрадом, так случилось с Томом Дишем…

И так случилось с Пирсом Энтони.

Он появился между закрытием приема рассказов в «Опасные видения» и их выходом. В тот один год – 1967-й – Бетти Баллантайн (с ее сверхчутким и почти всегда поразительно верным чутьем на новых писателей) выпустила «Хтон» Пирса Энтони, и он мгновенно стал сенсацией. Роман в тот год номинировали и на «Хьюго», и на «Небьюлу», и, хоть награды он не собрал, имя Пирса Энтони вдруг перешло в первый ряд. Его творчество публиковалось во всех лучших журналах, а самое главное – люди говорили о том, что он пишет. Он стал фокальной точкой препирательств, а когда в фэнзинах стали выходить его возмутительно горячащие ответы критикам, стало ясно: этот человек готов выйти на бой против мелких самонареченных литературных диктаторов – и выбить из них всю дурь, если их мнения бестолковые, капризные или непродуманные. А часто и просто так.

Я познакомился с Пирсом Э. Д. Джейкобом в 1966 году, в творческой мастерской Деймона Найта в Милфорде (Пенсильвания), и, хотя мы далеко не сразу стали тем, что каждый из нас зовет «друзьями», уважать друг друга мы стали сразу. Я знаю, что уважал его, и он уверяет во взаимных чувствах. И пускай я не припомню, чтобы Пирс в той мастерской повышал голос хоть раз – в обстановке, когда и обсидиановые истуканы впадают в истерику, – его присутствие чувствовалось, и ему хватало личных убеждений, чтобы давать уверенную литературную критику на некоторых присутствовавших богов. Когда мы все пошли на ужин в не лучшее заведение в Милфорде, Пирс заказал особое вегетарианское блюдо (с трудом), и из-за его реакции на замечания и взгляды других писателей я зауважал его только больше. Стало ясно, что Пирс сам себе голова, что он уже выбрал себе образ жизни, который обогатит его больше всего, и что он «странный» во всех самых похвальных смыслах этого слова. В чем-то он самый интересный из всех фантастов. Его необычность, между прочим, сильно ощущается в его творчестве, и – если простите за приравнивание писателя к тому, что он пишет, – глубина его сюжетов во многом связана с глубиной его души.

Так или иначе, в «ОВ» Пирс опоздал, зато он написал для одного фэнзина очень длинную и очень проницательную рецензию на антологию, где упомянул, что если будет продолжение, то он обрушит на меня кару Господню, если его не возьмут. На тот момент, когда я и не думал о следующих сборниках, я жалел, что закрыл приемку перед самым появлением Энтони, такое глубокое впечатление произвел на меня «Хтон».

А потом, когда Ларри Эшмид переключил стрелку и направил мой маленький красный вагон на ветку, ведущую к «НОВ», когда стало очевидно, что авторы из первого тома не должны повторяться, я принялся составлять список тех, кого хотел взять в эту книгу. И первое имя в списке – «Пирс Энтони». Он словно воплощает в себе все то, что нужно для книги, предназначенной продолжать идеи «ОВ»: он прославился в период «новой волны» (прости меня господи за этот термин), он пишет в своем уникальном стиле и настроении, он хорошо освоил дисциплину лучшей НФ прошлого, он не скрывает своих мнений, у него новые и необычные темы – и он отважен.

И я попросил у него рассказ.

Он прислал мне рукопись «Коровника», и она мне очень понравилась. Я внес несколько предложений и спросил, не хочет ли он добавить предлог «В» к названию.

Вот его частичный ответ, приложенный к этому знакомству с автором в качестве интересного (надеюсь) взгляда на совместную внутреннюю кухню редактора и писателя.

14 октября 1968

Дорогой Харлан!

Увидев, что рукопись «Коровника» пришла назад, я понял, что мне отказали… опять, а у этого конкретного рассказа, конечно, нет никаких надежд на публикацию где-нибудь еще. Но ты сохранил рукопись в целости, добавив картонку, и даже прислал в своем конверте. Я приложил марки, но не конверт, потому что верил, что ты возьмешь рассказ. И вот я достал рассказ… и обнаружил, что «картонка» – это на самом деле шестистраничное письмо на бумаге цвета картона с согласием взять рассказ. Ах ты засранец, опять меня напугал.

Сначала к делу: все можно. Ты просишь о редактуре: не вырезать мясистые куски, а усилить их личным участием протагониста. Да ты говоришь на моем языке. Суть такова: я знал, что присланная версия