Новые опасные видения - Харлан Эллисон
ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСТРАПОЛЯЦИЯ. ВВОДНЫЕ ДЕТАЛИ
Он третий в экспедиции – тот, кто останется на так называемом командном корабле, а двое других, моложе, подойдут на модуле на расстояние в три мили от земного спутника. В прошлый вылет, другого экипажа, модуль подошел на четыре мили, а следующий, тоже при участии других людей, подойдет на две; короче говоря, он участвует в третьей миссии до, собственно, высадки на Луну, которая состоится где-то к Пасхальному воскресенью, если все пойдет как надо. Как надо. Узнав, что ему придется остаться на борту, сначала ему было отчего-то стыдно, словно прессе, а значит, и всей стране раскрывается его ущербность – или, по крайней мере, нехватка компетенции, – но теперь он чувствует себя иначе: собственно, он охвачен фантазиями о том, что может случиться с ним и остальными, если он в критический момент уведет корабль с орбиты и бросит остальных. Он знает, насколько эта идея далека от нормы, и ни разу не признавался в ней психиатру, да и всерьез не принимает, зная, что если ей поддастся, то, скорее всего, его карьере конец. И все-таки иногда во снах он знает, на что это будет похоже: ощущение ветра в безветренном пространстве, ощущение полета в неподвижности, крики брошенных, словно птичьи крики в наушниках, а возвращаясь в одиночку, он выскажет по рации накипевшее всем в проекте и вне его: выступление одного человека перед самой большой публикой в истории. Он знает, что сделает себе имя, и порой признает маленькую вероятность, что ровно так и поступит, но он все-таки не дурак, понимает, что при любом иррациональном действии его немедленно отключит ЦУП – и придется орать самому себе в тишине; портрет безумия, который не выдержит даже флегматик вроде него. Но с другой стороны…
ОН ВСТРЕЧАЕТ ОСТАЛЬНЫХ. ОНИ ГОВОРЯТ: «ДОБРОЕ УТРО»
В комнате для инструктажа уже сидят на скамье двое его напарников, читают газеты. Он приветственно кивает, и они кивают в ответ, потом читают дальше. Он никогда не был в гостях у них, а они – у него, но среди прочих причин они отобраны из-за психологической совместимости, поэтому он знает: ему неловко с этими ребятами намного моложе его только из-за тревожности, а как только на плечи лягут задачи экспедиции, никаких проблем уже не будет.
В ОЖИДАНИИ ОН ВСПОМИНАЕТ
Он молча садится к ним. Сегодня будут испытания в искусственной гравитации, а также долгий разговор с советом инженеров и офицеров, которые перечислят им особые обязанности на орбите… но график их деятельности облегчен, потому что главный акцент полета – работа техники, и он знает, что до вызова еще придется ждать минут пятнадцать-двадцать. А пока складывает руки на груди и ловит себя на воспоминании о том, как жена отреагировала на его новость, три года назад, что его все-таки отобрали в экипаж. «И что надо делать?– спросила она.– Что все это значит; тебе забьют голову статистикой и скажут, что говорить, заставят делать все, что скажут, а в конце – если выживешь – наградят медалью и парадом и сошлют в какой-нибудь отдел связей с общественностью. Ты же не один туда летишь, тебя даже не оставят одного ни на секунду. Знаю-знаю»,– сказала она и расплакалась; одна из самых тяжелых ее привычек (до сих пор)– эта склонность к эмоциональным выплескам, несоразмерным с причиной и не поддающимся на любые утешения; ей обязательно надо выплакаться до конца, в своем ритме со своими выводами. Напрасно он ее обнимал, чувствуя себя, как обычно, неуклюжим и даже лишним перед лицом ее внутренней трагедии, такой яркой и всепоглощающей, что в сравнении с ней все его переживания и беды кажутся совершенно плоскими… и наконец она унялась и сказала: «ну, наверное, я это неправильно воспринимаю; это, конечно, большая честь и мальчишки будут счастливы. Будут тобой гордиться, хотя бы когда подрастут и поймут, что это значит. Но, если честно, я просто не понимаю, зачем это надо, ведь это они всего лишь шлют твое тело в космос»,– и он пытался объяснить, что вся суть отбора – это найти людей с самыми высокими показателями личной инициативы, интеллекта и подходящего внешнего образа – а зачем иначе проводить отбор? почему не открыть его для всех желающих и не взять первых попавшихся?– и что она, кажется, не понимает цель программы. Он напомнил о многих космонавтах в прошлом, которые попадали на орбите в какие-нибудь неприятности, и спасали их ясное мышление и стальная воля, и весьма вероятно, что ему придется заниматься тем же самым. «Да нет, не придется, это же ерунда, все сложности там выдуманные»,– сказала она, но хотя бы уже успокаивалась, и он смог собрать осколки вечера, сделав для нее вид, будто знает, что это она наговорила только из-за страха за него, из-за того, что без него не сможет. Он сообщил новости в ресторане, пока дома с мальчишками сидела соседская девушка-студентка, а приехав, они разбудили их и повторили новости вместе. «Наверное, это хорошо»,– сказал старший, пока младший стоял, сосредоточившись всем своим существом на большом пальце, который сосал, и только нянечка наконец отреагировала словами: «правда? вот, значит, как? о, ну это же здорово, я всем расскажу, и своему парню» – и он из благодарности пытался поцеловать ее, пока подвозил до дома, чувствуя, как ее стройное твердое тело движется вплотную к его, как изгиб ее спины лег в его скользнувшую вниз ладонь. На миг он поверил в иллюзию того, что половой акт в этой самой машине – это временная и тотальная кульминация всего, что ему теперь доверено, но уже через секунду она напряглась всем телом и вывернулась из его хватки, объявила с потемневшим лицом: «я так больше не хочу; я и не думала, что вы тоже можете быть таким», – и ушла, оставив его ехать обратно через все кварталы его маршрута в размышлениях, и он знал, что в каком-то смысле, получив космическую программу, потерял нянечку. (Даже сейчас, если оглянуться назад, они кажутся примерно одним и тем же.) Когда он вернулся домой, младший уже снова вопил, а жена просто сидела посреди всего: лицо белое, как простыня, взгляд в пустоту, заламывает руки. Тут у него случился уже знакомый припадок эмоций – смесь из гнева, боли и отчаяния, – когда он просил только сил, чтобы протянуть следующие десять минут, а там уж пусть