Дэн Абнетт - Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том II
– Не убивай его, Вулкан.
Кто этот смертный, чтобы говорить мне, что делать, чтобы приказывать мне? Он был для меня ничем, лишь воспоминанием из времен Великого крестового похода, лишь... Нет. Я опять замотал головой, пытаясь разогнать туман перед глазами.
Вераче не был летописцем. Он был личиной, маской, за которой скрывалось нечто куда более великое.
Немногие смертные были способны взглянуть на Императора в его истинном обличье и выжить. Даже его голос мог убить. Поэтому он носил маски, воздвигал фасады, чтобы бороздить галактику, не оставляя за собой смерти и страха. Будучи его сыном, я мог вынести больше любого человека, но даже я ни разу не видел его настоящего лица. Он был воином, поэтом, ученым, странником и в то же время – ни одним из них. Все это было лишь способом скрыть его истинную природу. А теперь мой отец надел костюм стареющего летописца.
– Сын мой, ты не должен его убивать.
– Он это заслужил! – зло выкрикнул я, не желая нарушать волю отца, но в то же время будучи не в силах оставить убийцу безнаказанным.
– Вулкан, пожалуйста, не убивай его.
– Отец!
Чья-то рука, холодная и цепкая, схватила меня за плечо. Я больше не сжимал копье, оно пропало, как дым, утекающий сквозь пальцы.
– Брат... – сказал Керз, вонзая копье мне в спину, а секунду спустя я увидел, как оно выходит из груди.
Мир опять начал блекнуть. Я схватился за проткнувшее меня железо и упал на колени, когда Керз отпустил прут.
Вераче пропал без следа. Пропал и мой брат, хотя я заметил скорее, что перестал чувствовать его рядом, а не то, как он исчез.
Пустотный щит надо мной мигнул и исчез. Огонь хлынул вниз, небеса заполыхали.
Зная, что бессилен, что умираю, я закрыл глаза и дал пламени охватить меня.
Вонь дыма и пепла встретила меня при пробуждении. Мне мгновение казалось, что я еще на Ноктюрне, что я застрял в каком-то адском круговороте, откуда не вырваться, где я обречен снова и снова переживать воображаемую смерть от рук Керза, моего брата, а теперь и моего тюремщика.
Но когда вокруг вырисовалась камера вместо кузницы Н'бела, я осознал, что по-настоящему проснулся, а возвращение домой было лишь кошмаром. Лихорадочный пот блестел на теле – его я заметил в первую очередь после того, как рассеялся запах кузницы. Вокруг царила неизменная тьма, в ответ на окружающий холод c раскаленной угольно-черной кожи клубами поднимался пар. Шрамы почета – мои вытравленные на коже предбоевые клятвы – выступали над поверхностью, четко очерченные резким светом, падавшим сверху. На секунду мне показалась, что вижу незнакомую отметину, но она тут же потерялась в тенях.
А во вторую очередь я заметил, что не один, и это заставило меня забыть о шраме. Кошмар пропал, но мой призрачный сокамерник остался.
Феррус смотрел на меня из теней своими мертвыми, мерцающими, как опалы, глазами.
– Ты мертв, брат, – сказал я ему, поднимаясь. – И об этом я искренне сожалею.
– Почему? – у Ферруса всегда был хриплый голос, но сейчас ужасная рана на шее сделала его еще более скрежещущим. – Ты винишь себя, брат?
Его слова звучали так похоже на обвинение, что я повернулся и взглянул на него. Он действительно был призраком, тенью, поблекшим подобием Ферруса Мануса, облаченным в доспехи моего мертвого брата.
– Где мы? – спросил я, проигнорировав вопрос.
– А ты как думаешь?
– На Исстване.
Феррус кивнул:
– Мы с тобой так его и не покинули.
– Не пытайся выдать себя за него, – сказал я.
Феррус развел руками и оглянулся по сторонам, будто ища там ответы.
– А кто же я еще? Думаешь, тебе станет проще заглушить вину, если убедишь себя, что я – не проявление его сущности? Знаешь, где сейчас мое тело? Лежит, обезглавленное, в пустыне черного песка, медленно гниет в замаранном кровью доспехе. Не помню, чтобы в мою честь воздвигали статуи в таком образе.
Мне начинали надоедать эти потоки нелепицы. Все это было недостойно меня, недостойно Ферруса, и мне казалось, что я порочу память о нем уже тем, что слушаю призрака.
– Что ты за создание? Ибо ты не Феррус Манус.
Он засмеялся. Это был неприятный звук, похожий на карканье вороны.
– Я думал, я твой брат. Разве не так ты меня называл? Неужели меня так быстро забыли после смерти?
Феррус – или существо, носившее его плоть и доспехи, как человек носит плащ, – изобразил разочарованность.
Меня это не убедило.
– Феррус был благородным воином, хорошим и честным человеком. Он был сталью, он был железом, и я никогда его не забуду. Никогда.
– Однако же ты позволил мне умереть.
Вина ранила сильнее любого меча, и, пронзив мое измученное сердце, она заставила меня покачнуться, но я все же выпрямился.
– Я ничего не мог сделать. Никто из нас не мог ничего сделать.
– «Из нас»? – переспросил он, и внезапное озарение осветило его лицо. – А, ты про Коракса. Хочешь возложить на него часть своей вины? – прояснившись на мгновение, его лицо вдруг снова помрачнело, и Феррус медленно покачал головой. – Нет. Она твоя, Вулкан. Ты совершил ошибку. Ты подвел меня, а не Коракс.
Я отвернулся, хотя слова призрака ранили меня, пусть и не оставляя видимых следов.
– Ты не настоящий, брат. Ты лишь плод моего воображения, порождение моей совести...
– Вина! Я – твоя воплотившаяся вина, Вулкан. Ты не можешь избавиться от меня, потому что я живу в тебе.
Стараясь не слушать, я принялся изучать камеру. Она была круглой, выстроенной из толстого металла, который я не смог бы пробить голыми кулаками. Но ее стены делились на секции, на что указывали линии сварки, немного выступающие на поверхностью. Пятьдесят метров вверх. Я не мог подпрыгнуть на такую высоту, но, возможно, сумею на нее вскарабкаться. Вместе с ясностью сознания ко мне вернулась и способность планировать. Я воспользовался ей, продумывая, как сбежать.
Подземная темница – это яма, колодец, куда людей сбрасывают, чтобы там их оставить. Так Керз и сделал. Бросил меня в яму, избил, изранил и решил, что я сломаюсь, что мой разум не выдержит и я пропаду навеки.
Керз не был ноктюрнцем. Нострамцы не обладали нашей гордостью, нашим упорством, нашей выносливостью.
Мы не знали слова «отчаяние», как не знали и слова «покорность».
Обретя вместе с целью и новые силы, я схватил цепи. Крепко сжал их и почувствовал, как железо царапает ладони. Мышцы взбугрились на шее, напряглись на плечах и спине. Нити жил выступили на моей груди кузнеца, толстые, как веревки, напрягшиеся в борьбе с цепями. И по мере того, как я тянул за них, звенья начинали растягиваться и разгибаться, медленно уступать моей мощи. С невероятным усилием, в котором воли было не меньше, чем силы, я рванул цепи в стороны и разломал их. Все до одной, так что их звенья усеяли весь пол камеры.