Стивен Эриксон - Пыль Снов
Его лошадь напилась. Подобрав поводья, он вывел животное на берег, развернул. — Сержанты! Солдатам отдохнуть. Мы пришли. Проследите, чтобы был разбит лагерь. — Он поглядел на ведьм. — Вы, перевяжите раны Полутьмы и покормите ее. Я скоро вернусь…
— Чо ты делаешь?
Йедан Дерриг долго смотрел на Стяжку… а потом вогнал каблуки в бока лошади и проскакал мимо, вдоль берега.
В тысяче шагов реку пересекал каменный мост, за ним начиналась солидная, широкая дорога к воротам. Он заметил, что под мостом скопился всяческий мусор, создав прочую плотину, и вода реки зашла в траншеи по края дороги.
Подъехав ближе, он понял, что большую часть мусора составляли искореженные куски металла и обрывки тросов.
Ему пришлось замедлиться, пробираясь через заилившиеся канавы. Наконец он выбрался на дорогу.
Копыта глухо стучали по комьям склизкой грязи. Ниже плотины река текла медленнее, чуть сужаясь и походя на рукотворный канал. По обоих берегам лежало еще больше непонятного мусора.
Выехав на дорогу, он устремил взор на башни ворот — однако странная, чуждая архитектура вызвала головокружение. Он посмотрел вправо, где высокие башни поднимались над низкими, расползшимися в ширину домами. Он не был уверен, но казалось, над верхушками башен поднимаются тонкие, рваные струйки дыма. Понаблюдав чуть дольше, Йедан решил: это порывистый ветер поднимает старый пепел из угасших очагов.
На дороге перед ним виделись куски ржавого металла, там и сям поблескивали драгоценные камни — некогда тут валялись трупы, но кости давно сгнили, став прахом.
Пестрый свет оставлял на стенах какие-то нездоровые отблески. Все камни, видел он, закопчены, толстая корка сажи лоснится подобно обсидиану.
Йедан Дерриг замер перед воротами. Путь был открыт — от дверей не осталось ничего, кроме бесформенных от ржавчины петель. Он видел за аркой широкую улицу. Пыль блестела на мостовой, словно каменный уголь.
— Вперед, коняга.
Принц Йедан Дерриг въехал в Харкенас.
КНИГА ТРЕТЬЯ
И будет танцевать лишь пыль
Во сны мои приходят мертвецы
а я рыбачу между странных хижин
на озере забытых поколений
веду беседы с членами семейств
они довольны полнотой судьбы
и я, их счастье видя, наслаждаюсь
подмигивают хитро мертвецы
не жаль гостям, что одиночкой снова
ворочаюсь в постели, пробудившись
глаза открылись, занавес упал
когда меня находят мертвецы
я вижу, что они повсюду скрыты
по времени без якоря блуждают
желаньями не гаснут никогда
жена лежит и слышит — я вздыхаю
перебивая звон колоколов
вопросы задает. Ей тихо лгу
молчу про жизни грустные пустоты
про дальний берег и про те дома
построенные ради мертвецов
однажды сам я к ней явлюсь во сне
но не скажу ни слова, только улыбнусь
пусть видит, как брожу по темным водам
ловлю форель. В одно мгновенье мы
по чудным странам вместе пронесемся
пока ее не сманит новый день
но мертвецы постигли, что рыбалка —
искусство ослепительной надежды
и вечного любовного томленья
я думаю, что боги дарят сны
благословляют реки томных грез
чтоб радовались мы, завидев наших
покойников; что мудро говорят
жрецы святые: «смерть — лишь сон, и мы
живем вовеки в снах живущих». Видел я
всех мертвецов своих в полетах ночи
и вот что вам скажу:
им хорошо.
«Песня о снах», Рыбак
Глава 13
Недавно пришли они в пустую землю и с горечью увидели шестерых волков, следящих за ними с края окоема. Они пригнали стадо коз и дюжину черных овец. Они не сочли, что волки уже имеют права на эти места, ведь в их понимании владеть и править может лишь человек. Звери же были рады вступить в борьбу за жизнь, поохотиться на легкую добычу: блеющие козы и крикливые овцы имеют мягкие горла, они не привыкли беспокоиться о безопасности. Звери еще не узнали обычаи двуногих захватчиков. На стадо нападали не только волки — зачастую они делились добычей с койотами и воронами, иногда грызлись за восхитительное угощение с косолапыми медведями.
Когда я набрел на пастухов, двери длинного дома, построенного на краю долины, украшали шесть волчьих черепов. Я, странствующий певец, знаю многое, мне не понадобилось расспрашивать — эта сказка передается любому человеку с молоком матери. Я не тратил слов, увидев на стенах меха медведей, шкуры антилоп и рога лосей. Не поднял брови, заметив в выгребной яме кучу бхедриньих костей, а на пастбище — трупы стервятников, отравленных ядовитой приманкой и брошенных койотам. Той ночью я пел иные баллады, сплетал новые сказания. Песни о героях и великих подвигах. Все были довольны, пиво у них оказалось неплохим, да и вареные бараньи ляжки вполне сносными.
Поэты подобны оборотням, они умеют влезать в шкуру мужчины и женщины, дитяти и зверя. Некоторые из них помечены тайными знаками, принадлежат к культу дикости. Той ночью я щедро поделился ядом; поутру никого живого не оставалось в доме, даже псы не лаяли. Я же сел и достал флейту, вновь созывая вольных зверей. Я защитил их права, ибо они не способны оказались противостоять натиску убийц.
Но умерьте негодующий ужас, друзья. Нет такого природного закона, который ставил бы жизнь человека выше жизни дикого зверя. А вы что, думали иначе?
Признания Менестреля Велтана (он же Певец-Безумец), обвиняемого по двумстам двадцати трем эпизодам одновременно
— Он явился к нам в личине правителя какой-то пограничной крепости — столь далекой, что никому не пришло на ум его заподозрить. Его манеры, суровый вид и односложная речь — всё соответствовало нашим ленивым представлениям о таких людях. Никто не стал бы отрицать, что в нем нечто есть — какое-то самообладание, редко встречаемое при дворе. Казалось, из глаз его на вас смотрят посаженные на цепь волки. Было в нем что-то дикое… да, жрицы просто сочились.
Но, как пришлось им узнать, семя его было весьма мощным. И принадлежало оно не Тисте Анди.
Сильхас Руин ткнул палкой в костер, пробуждая пламя. Искры полетели в темноту. Рад смотрел на лицо воителя, подобное лицу трупа. Оранжевые всполохи, казалось, на миг придали ему тень жизни.
Помолчав, Руин разогнул спину и продолжил: — Сила стягивалась к нему, как куски металла тянутся к магниту… и это казалось… естественным. Его пограничное происхождение сулило нейтралитет. Что же, вспоминая давние дела, можно сказать: Драконус действительно был нейтрален. Он готов был использовать любого Анди ради ублажения своих амбиций; но разве могли мы подозревать, что в сердце его желаний таилась… любовь?