Меч света - ГоЛеон

Я сделал шаг. И мир стал тише. Барабаны остановились. Воздух замер. Народ прекратил петь и кричать. С противоположной стороны в мою выдвинулся Торвальд. С каждым мгновением наши шаги синхронно ускорялись. Мы шли, словно нас вел один пульс.

В ту же минуту барабаны начали отбивать ритм, тоже ускоряясь. Будто арена жила вместе с нами. А потом мы сорвались на бег. В моих руках – два меча. Мой демонический клинок остался в комнате; он яростно сопротивлялся, но я оставил его. В этот бой я иду сам. В руках у меня – эльфийские клинки. Невероятно острые, легкие, изящные, как холодный свет луны. А Торвальд… Тот вышел словно бог битвы. В одной руке – огромная двуручная секира, в другой – щит, покрытый следами десятков битв.

Когда между нами остались считаные метры, арена взорвалась. Толпа, копившая эмоции, выплеснула их в едином крике. Это был взрыв страсти, страха, восторга.

Торвальд замахнулся, и его секира, будто рассекая воздух пополам, полетела, чтобы разрубить меня надвое. Но я под ней проскользнул. Пластично, точно, без суеты. И уже был позади. Я поднялся и двумя резкими движениями сделал два неглубоких, но болезненных пореза – по задней стороне его коленей. Он замешкался, на секунду опустившись на одно колено. А я не теряя ни мгновения захватил его шею перекрестием мечей, так что любое его движение приносило боль. Я мог бы отрезать ему голову в ту же секунду. Но не захотел.

Арена замерла. Толпа, секунду назад ревевшая, теперь застыла в полной тишине. Все ждали. Ждали удар. Кровь. Финал. Но я стоял. Мечи – у горла врага. Голос – громкий, четкий:

– Ты признаешь поражение, Торвальд?

Он прошептал:

– Признаю.

– Скажи, чтобы все слышали. – Я сжал мечи сильнее, чтобы вся арена почувствовала это напряжение.

– Признаю! – выкрикнул он уже громко, и этого было достаточно.

Я опустил клинки. В следующую секунду арена взорвалась вновь, но теперь уже во славу меня. Крики сотен северян, чей герой пал не в бесславии, а в чести. Я видел, как ярл встал и вышел, не дожидаясь окончания. Это поражение он не простит. Но я знал: многие благодарны. А Сиана… Сиана была на седьмом небе от счастья, словно сама вырвалась из цепей судьбы.

Я направился к выходу, где меня уже ждали мои друзья. Гном и демон обняли, поздравляя. Гёте хлопал по спине с такой силой, что даже броня зазвенела. Донис смотрел с гордостью и легким намеком на ревность, будто сам хотел бы подраться с таким исходом. А Линель подошла молча, обняла… и поцеловала. Без слов. Без громких жестов. Просто – с любовью.

Ласка, чувствуя мое внутреннее ликование, была необычайно энергична, бегала кругами, взбрыкивала, будто тоже праздновала победу. Но самое интересное началось потом.

В доме ярла уже были накрыты свадебные столы. Да, именно так. И Сиана, сияя от счастья, пыталась утянуть нас туда сразу же, словно все было частью отрепетированного плана. И пусть мои друзья были бы не прочь попасть на такое северное застолье, мне почему‐то совсем не хотелось. Возможно, потому, что я понимал: все смотрят на меня, но чувствую я себя не как герой… а как главное блюдо.

– Подожди, что вот так, сразу? И даже пару дней не дадите на подготовку? – Я пытался сопротивляться как мог, почти как перед ударом Торвальда.

– Все уже готово, и все ждут. Не бойся, все пройдет хорошо, – улыбнулась Сиана и взяла меня под руку.

Мы пошли в сторону дома ярла. Где, как я знал, меня ждет не только свадебный пир, но и встреча с разгневанным папашей.

Дом ярла в этот вечер было не узнать. Деревянные балки, обычно строгие и суровые, были украшены ветками ели, лентами из волчьей шерсти и резными символами рода. На стенах – щитки с рунными узорами, в углах – курильницы с травами, наполняющие воздух запахом зверобоя, сосны и старой сажи. Огонь в очаге горел особенно ярко, отражаясь в бронзе бокалов и золоте украшений. Столы стояли п-образно, укрытые темными тканями. На них – копченое мясо, тушеная капуста, лепешки с медом, пиво в деревянных кружках и пряный медовый напиток в рогах, передаваемых из рук в руки.

Гости – местные: воители, ремесленники, старейшины. Все в лучших мехах, с полированным оружием за спиной и румяными лицами. Шумели, смеялись, вспоминали бои и подвиги. В центре зала было освобождено круглое пространство, выложенное белыми камнями, – место для церемонии. Над ним свисал кроваво-красный штандарт с изображением волка – символа рода Хеймсвельдов. Вокруг – факелы и рунические круги, нарисованные мелом и пеплом. На полу – сплетенные венки из хвои и дикого льна.

Церемонию вел старый, седобородый жрец, в длинном плаще с капюшоном из волчьего меха. Жрец вышел на круг и ударил посохом с черепом кабарги по камню.

– В этот вечер под взглядом наших предков и светом угасающего дня, – проговорил он, – две судьбы переплетаются. В бою ты доказал, что достоин. Словами – что не пуст. Перед вами – путь. Скованный не цепями, а выбором. Потому, Серый из чужих земель, и ты, Сиана Хеймсвельд, скажите: идете ли вы этим путем добровольно? Если да, то по обычаю влюбленные обвязывают руки одной лентой, перевязанной тремя узлами: одним за прошлое, одним за настоящее, одним за то, что придет. Затем выпивают по глотку из одного рога и скрепляют союз поцелуем перед лицом рода и богов…

Когда официальная часть церемонии подошла к концу, я наконец осмелился подойти к Ольдару. Он сидел в своем резном кресле в дальнем углу зала. Уверенно. Молча. Явно не разделяя общего веселья. Да оно и понятно. Для многих гостей это была просто очередная свадьба. Праздник, тосты, пиво, жаркое, музыка. А для него… это была точка. Поворот. Отказ от старого мира.

Я встал напротив. Он не глядел на меня, но знал: я здесь.

– Позвольте пару слов в свою защиту, – сказал я спокойно, стараясь говорить не как победитель, а как человек.

Он посмотрел на меня. Долго. Тяжело. А потом кивнул. Но не мне, а скорее себе.

– Не стоит, – произнес он. – Все случилось так, как богам было угодно. И, признаться, я рад, что случилось именно так.

Он вздохнул. Глубоко, будто выпуская из себя тридцать лет ожиданий.

– Да, я ярл. Но в то же время я отец. И обрекать дочь на несчастную жизнь… еще то удовольствие. Но даже пожелать тебе победы для меня было неприемлемо. Потому что это шло вразрез со всем, чем я жил до этого.

Он замолчал. И уже тише