Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников
— Вы переутомились, контр-адмирал. — Он покачал головой почти с сочувствием. — Бывает: частные отступления, нервы, интарий этот ваш. Напомните мне, в каком месте табели о рангах контр-адмирал мятежного флота отдаёт приказы командующему гвардейской эскадрой?
— Ни в каком, — легко согласился я. — Поэтому приказ не мой. Я его только передаю, дословно и не без удовольствия. А чтобы у вас не осталось вопросов к подлинности — я коротко кивнул кому-то за кадром, — подключаю к нашему каналу автора.
Экран дрогнул и разделился надвое.
В ту же секунду ожила тактическая карта. В сектор входили новые отметки, и опознание сыпало данными быстрее, чем Суровцев успевал их принимать. Знакомый линкор первой линии. Четыре крейсера сопровождения имперской постройки. А следом, развернувшись широким полумесяцем, — девять вымпелов чужого, непривычного рисунка: крейсеры и галеры османского космофлота, узкие корпуса, хищные обводы. Строй полумесяца Суровцев узнал раньше, чем система вывела имя командующего: адмирал-паша Керем Рейс. Османы не входили так глубоко в имперское пространство никогда. Теперь входили — спокойно, парадным ордером, как к себе домой. По мостику прокатился шёпот — короткий, тут же задавленный. Офицер опознавания дважды переспросил подтверждение сигнатур, словно надеялся, что во второй раз ответ будет другим. Суровцев машинально сложил в уме новый расклад сил в секторе и полученную сумму немедленно постарался забыть.
На второй половине экрана проступил чужой мостик — просторный, полутёмный, с золотым имперским орлом на переборке. Линкор «Агамемнон». Флагман первого министра.
Птолемей Граус сидел в кресле неподвижно, сложив руки на коленях, — не в мундире, в тёмном штатском сюртуке, словно прибыл не на войну, а на заседание бюджетной комиссии. Человек, ради одного одобрительного кивка которого Суровцев почти полгода жёг чужие и собственные корабли, смотрел на него с экрана без гнева и без интереса — так смотрят на цифру в отчёте, которую предстоит округлить. Суровцев видел первого министра вживую много раз, и каждый раз ловил себя на желании стоять ровнее; сейчас, отделённый от Грауса половиной звёздной системы и экраном, он поймал себя на том же самом и разозлился на это едва ли не сильнее, чем на всё происходящее. Заговорил он сухо, канцелярским тоном человека, привыкшего, что его резолюции не обсуждают:
— Вице-адмирал Суровцев. Контр-адмирал Васильков передал вам моё распоряжение дословно. Подтверждаю: прекратите огонь и отведите корабли.
На мостике «Новороссийска» стало слышно, как работает вентиляция. Суровцев стоял очень прямо и чувствовал, как пол под ногами остаётся на месте, а всё остальное — армада, осада, наместничество, отрепетированный доклад с паузой — медленно уходит из-под него, как палуба тонущего корабля. Мысли метались, хватаясь за спасительные версии — блеф, ретрансляция, подделка сигнала, чужая игра, и каждую из них тактический стол убивал на месте честными отметками реальных кораблей в реальном пространстве. Первый министр, ради благодарности которого стоило заканчивать эту войну, прибыл лично — чтобы не дать её закончить. Рука сама, привычным жестом, потянулась огладить поручень — и замерла на полпути: пальцы всё ещё сжимали смятую перчатку. Он медленно разжал их. Перчатка упала на палубу, и никто не наклонился её поднять…
Глава 6
Дивизия Зиминой умирала у меня на глазах, и всё, что я мог для неё сделать, — это смотреть на это с прямой спиной.
Тактическая карта «Афины» показывала сектор боя честно, без художественных преувеличений, и в этой честности была особая жестокость. Отметки кораблей Настасьи Николаевны одна за другой меняли цвет: зелёный, жёлтый, оранжевый. Палитра, к которой невозможно привыкнуть, сколько лет ни служи.
Я поймал себя на том, что считаю. Четвёртый корабль потерял ход. Пятый перестал отвечать на запросы. Шестой горел так, что это было видно даже в схематичных значках телеметрии. На седьмом я заставил себя остановиться — не потому, что стало легче, а потому, что счёт в голове зазвучал голосом штабного писаря, а этого я себе позволить не мог. Командиру положено видеть картину целиком. Целиком картина выглядела ещё хуже.
Самое невыносимое заключалось в том, что рецепт спасения лежал у Зиминой под рукой. Буквально: в её же собственной входящей почте.
День назад, в стычке с османами, я развернул форты внутрь. Приём красивый, неожиданный для противника и оттого работающий безотказно: рвёшь магнитные тросы, соединяющие форты в единый контур, каждая коробка на маневровых двигателях медленно, с грацией беременного грузовика, разворачивается кругом — и её единственное стационарное орудие смотрит уже не в парадную сторону, а в ту, откуда тебя убивают. Да, общее защитное поле при этом рассыпается. Но когда поле уже выбито гиперракетами до состояния воспоминания, терять нечего, кроме иллюзий. После того боя я, как примерный служака, сел и написал доклад. С диаграммами. С таблицей временных нормативов разворота. Я, помнится, даже гордился формулировками — особенно фразой «оборонительное построение не обязано оборонять пустоту». Доклад ушёл по всем штабным адресам, включая штаб Зиминой. Отдельным пунктом я просил провести учения по развороту. Пункт, судя по всему, тоже не пережил встречи с канцелярией.
Судя по карте, мой доклад постиг обычный путь докладов: он стал самым дорогим непрочитанным документом в истории Империи. Форты гуляй-города до сих пор смотрели орудиями строго во фронт — туда, где кораблей Суровцева давно уже не было. Пятьдесят стволов охраняли пустое место с добросовестностью караула у забытого склада, а золотые крейсеры тем временем расстреливали и таранили их со спины, неторопливо, как в тире. Дом, в котором все двери заперты, а грабители давно влезли через форточку и уже выносят столовое серебро.
Обиднее всего было то, что сама Настасья Николаевна дралась безупречно — её группы огня до сих пор работали как пальцы одной руки. Ей не хватало не таланта и не характера. Ей не хватало одного прочитанного листа.
— Командир, — Пападакис вышел на короткую связь, и впервые за сутки в его голосе не было ни одной лишней ноты. — Мы можем что-нибудь сделать?
— Можем, — сказал я. — Действовать быстро.
Потому что смотреть на это дальше и ничего не предпринимать я не собирался. У меня были танкеры, суда-генераторы и весь стратегический запас интария. На войне это называется «позиция для переговоров». В мирной жизни это называется проще: заложники.
В дополнение в своём углу проснулся Сухомлинов.
Его вымпелы, которые весь бой простояли на месте с видом глубокой оперативной задумчивости, вдруг дрогнули, перестроились и наконец-то двинулись на Хромцову. Каперанг