Дмитрий Туманов - Следствие считать открытым
Но этот мир рухнул в один день. В день двухсотлетия Империи в Сияние ворвались данийские варвары. Они уже выиграли войну, но были одержимы злобой, ненавистью и местью. Столица была залита кровью поэтов и скульпторов, ученых и философов. Что горело — было сожжено, что не горело — раскатано по камешку. Руины были засажены колючим кустарником, чтобы со временем город навсегда исчез с лица земли. А чтобы он стерся из памяти людской, его название запрещалось произносить под страхом каторжных работ.
Теперь, спустя четырнадцать лет, разросшиеся кусты стояли непроходимой стеной вдоль тракта. Насквозь промокшее Зеленодолье осталось позади, и погода наконец-то смилостивилась над нами. Опостылевший дождь прекратился, тут же ожил ветер и погнал прочь низкие тучи, шелестя молодой листвой в терновнике и играя свою монотонную незамысловатую музыку на колючих ветвях.
Проехав чуть дальше в поисках удобного местечка для привала, мы выяснили, что играл отнюдь не ветер. В глубине кустарника кто-то старательно настраивал гитару, оттуда же пахло дымом и чем-то вкусно-съестным.
Вообще-то во времена лихолетья внезапные встречи на большой дороге иногда имеют печальный исход. Может, там, в зарослях, притаилась целая шайка, приманивающая путников-простачков к костерку да к котелку. А потом — оп-паньки! — и ножички к горлу. Ну-ка, ну-ка, что там у вас в котомках лежит? Было ваше — стало наше! Вы чем-то недовольны? Ах, с вас сняли новые сапожки! Ай-ай-ай, нельзя же человечку босым по травке гулять — простудится еще! Вот вам онучи — они, конечно, вида ужасного, зато их прочность проверена годами. Есть еще недовольства? Нет? Вот видите, все в ажуре, расстаемся друзьями. Улыбайтесь и радуйтесь жизни — поверьте, она стоит много больше, чем вы сегодня заплатили за нее…
Держа руки на рукоятях клинков, мы въехали в заросли через малозаметный узкий проход. Через полсотни шагов кусты расступились, открывая небольшую полянку. Нет, это не засада, тут что-то другое. В терновнике раскинулся маленький лагерь: две одноместные палатки, костерок с бурлящим котелком и сушащимися носками, а рядом — каменная плита, на которой громоздились заполненные водой грязные плошки. С виду — ничего необычного, если бы обыкновенный походный пейзаж не разнообразили два раскладных стульчика. Не иначе, проснувшиеся от зимней спячки горожане решили выбраться на природу — подальше от городской суеты и женской чистоплотности. На одном из стульчиков сидел мужчина средних лет, в пестрой одежде всех цветов радуги, с павлиньими и фазаньими перьями на шляпе, с камертоном на шее и гитарой в руках — последняя являла собой изящный инструмент с костяными накладками, фривольными инкрустациями и росписью в стиле «праздник в сумасшедшем доме».
Как правило, бродячие труверы разукрашивают еще и свои жизнерадостные мордочки — под боевой выход дикаря из джунглей. Столкнешься с таким пугалом ночью в переулке и на всю жизнь заикой станешь. Молодой музыкант, видимо, еще не пропитался до конца головокружительным артистическим духом, и лицо его пребывало в нормальном виде: высокий лоб, широкие скулы, гладко выбритый узкий подбородок, длинные, вьющиеся каштановые волосы, забранные в хвост. Крупные серые глаза с капелькой грусти внимательно изучают нас, но в них не мелькает настороженность. Определенно, нас здесь ждали.
— Мир вам, люди добры, пожалуйте к трапезе. Рыбка свежая, самолично удил поутру, — сказал, а точнее, пропел гитарист.
— Ваша щедрость не знает границ, — подпел я ему в тон. — Но, сдается, мы не только вас объедим, но и сами голодными останемся.
— Не останетесь, господа горцы. Ухи на всех хватит, не впервой гостей с утра принимать, — возразил «повар», моментально перейдя с зеленодольского на фаценский. — Пока же ваши рты жуют, а желудки — переваривают, я заполню тишину песней собственного сочинения.
Я предполагал, что артист сейчас начнет исполнять скабрезные куплеты, до которых его собратья весьма охочи, но он сыграл несколько нот для пробы, прочистил горло и запел. Такого страстного пения я никогда в жизни не слышал, — казалось, бард вкладывал душу в каждую строчку, вновь и вновь переживая события, словно он сам был их непосредственным свидетелем и участником:
На севере есть долина одна,
Что в платье из маков одета,
В народе Багряной зовется она
За камни кровавого цвета.
Ночною порой, в тот час роковой,
Когда мир беда занесла,
Мы встали стеной под скалой
Грозовой Последней преградой для зла.
А нам нельзя отступать — ведь Родина тонет во мгле,
И в наших руках сейчас спасенье людского рода,
Нам нельзя отступать — ведь мы на своей земле,
Это — святая борьба, и мы защищаем свободу.
Из мрака выходят колонны врага,
И нет им конца и границ,
А черные стяги текут, как река,
Над ордами злобных убийц.
Их маги творят гремящий разряд —
Сжигающий Огненный Вал,
И молимся мы, чтоб волшебный отряд
Огонь голубой к нам призвал.
Ведь свет голубого огня — признанье небесной любви,
Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет паше счастье.
Долина трясется от грома копыт —
Идет королева равнин,
Тяжелой бронею для боя отлит
Стальной сокрушительный клин.
Ножи против лат — неравный расклад,
Ударом наш центр сметен,
Долину окрасил багровый закат
И море кровавых знамен.
Но нам нельзя отступать — ведь Родина тонет во мгле,
И в наших руках сейчас спасенье людского рода,
Нам нельзя отступать — ведь мы на своей земле,
Это — святая борьба, и мы отстоим свободу.
Блистая в ночи, взлетают мечи
В натруженных вражьих руках,
И песня войны триумфально звучит
В губительном свисте клинка.
Наверное, нам не дожить до утра,
Всем место найдется в земле,
Но все же мы верим в победу добра
И в тех, кто стоит на скале.
Их свет голубого огня — признанье небесной любви,
Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье.
А сверху, во мгле, на черной скале
Стояли цепочки людей,
Они — не герои, их мало совсем,
Но каждый из них — чародей.
Еще накануне начертаны руны,
Что лунным сияньем горят,
Их пальцы ласкают эфирные струны,
А губы заклятья твердят.
И магам нельзя отступать — долина исчезла во мгле,
Заклятия свяжут стихи, а силой одарит природа,
Все, нельзя отступать, ведь чары уже на скале,
Так внемли словам, дух стихий! И имя твое — свобода!
Замедлило время стремительный ход
И тучами дол занесло,
Вспороло гремящий ночной небосвод
Последнее их волшебство.
Взметнулась гроза, темнеет в глазах,
Объята огнем голова,
Но разум превыше, чем низменный страх,
И ввысь устремились слова:
О свет голубого огня, даруй нам небесной любви,
Сиянье бессмертной души и миг откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье.
Но вот миг слиянья с грозою настал,
И молнии рвутся к земле,
Палящим дыханьем целуя уста
И плавя гранит на скале.
Их звездный накал — как вечный финал,
Как страстный экстаз без конца,
И сеть голубая взметнулась со скал,
Огнем отражаясь в сердцах.
А людям нельзя уступать, и бьются сердца-зеркала,
В сплошной круговерти огней нет больше путей для отхода,
Все, поздно уже отступать… пожаром взорвалась скала,
И все, кто стоял на ней, в тот миг обрели свободу.
Яростный шквал льется со скал —
Разгар электронной пурги,
Слепящие стрелы пронзают металл,
Сметая стальные полки.
А те, кто в ночи любовь получил,
Не вынесли жар поцелуев,
Их хрупкие жизни, как пламя свечи,
Порывом стихия смахнула.
Они получили сполна всю прелесть небесной любви,
Для ставшей бессмертной души в огне откровенной страсти,
И лопнула жизни струна, мгновение остановив
И путь земной завершив чудесной мелодией счастья.
Небо разлилось ручьями капели —
Печальной победной слезой,
Мы выжили в сече и мы уцелели
Под той смертоносной грозой.
Дымится скала — опускают тела
В звенящую тьму-тишину,
И стынет улыбка на мертвых губах —
Они победили войну.
Ведь ей нельзя уступать, война — это смерти каприз,
Цена же у смерти одна — забвенье могильного свода,
Войне нельзя уступать — она не приемлет жизнь,
Но есть и у жизни цена, и эта цена — свобода.
Долина Багряная стала багряной
От пролитой крови людской,
Но маки ковром затянули поляны,
Храня погребальный покой.
Там маковый цвет встречает рассвет,
Там к солнцу стремится трава,
Пройдут сотни лет, затянется след,
Но в вечность вольются слова:
Твой свет голубого огня — признанье небесной любви,
Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,
Свет голубого огня, мгновение останови,
И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье.
Уже стихли последние аккорды звенящих струн, а я все сидел, забыв про рыбу (компанейская парочка была настроена более прозаично и, слушая вполуха, молотила ложками с бешеной скоростью). Подобной трактовки битвы на Багряной мне еще слышать не доводилось. Это была песня другой стороны, враждебная идеология, но настолько прекрасная, что хотелось верить всему услышанному,