Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Во дворе меня встретил Степан, и лицо у него было озабоченное.

— С возвращением, барин. У нас всё ладно, Елизавета Павловна велели передать, что ждут. Только вот… — он замялся.

— Что?

— Приезжий с обеда сидит. Молодой, из столицы, судя по выговору. Я ему сказал, что вы неведомо когда будете, может, и через неделю. Он говорит, буду ждать. Я ему говорю, езжайте в гостиницу в Волгин. Он говорит, не поеду. Так и сидит в приёмной шестой час. Чаю не пил.

— Имя назвал?

— Назвал, да я, барин, не разобрал, — Степан совсем смутился. — Он его как-то… сквозь зубы сказал. Будто самому противно.

В приёмной горела одна только лампа у окна.

С кресла поднялся юноша лет двадцати двух в дорогом столичном пальто, совершенно не годном для нашей зимы. Лицо у него было бледное, с тёмными кругами под глазами, какие бывают у человека, который вторые сутки не спит. И держался он прямо, а руки у него дрожали, и он это знал и прятал их за спину.

— Барон Дубровский?

— Он самый. Чем обязан?

Юноша набрал в грудь побольше холодного воздуха.

— Прошу простить, что без приглашения и без письма. Я ехал сюда четверо суток и половину дороги думал, что поверну обратно, — он поднял подбородок. — Меня зовут Аркадий Николаевич Озёров. Я сын графа Озёрова. Вашего старого врага.

Он сглотнул и всё-таки сумел договорить.

— И мне нужна ваша помощь.

Сперва я посмотрел в глаза сыну своего бывшего врага, с ответом не торопился.

Они блестели от усталости, но за ней угадывалось упрямство, какое бывает у человека, которому больше некуда идти. Он стоял передо мной в своём столичном пальто, держал руки за спиной и ждал.

На отца он походил мало, и это бросалось в глаза. Сын был узкий в кости, и подбородок у него был мягкий — полная противоположность отцовским чертам. Астахов сказал верно: ни лицом, ни характером. Только вот глаза у него сидели глубоко, по-отцовски, и смотрели с тем же упорством.

В прошлой жизни я бы такого выставил. Я был куда циничнее нынешнего себя: деньги, дело и собственная выгода стояли у меня выше всего остального. Сын врага на пороге означал для меня тогда ровно одно: слабость, которой можно воспользоваться, и лучше сразу.

Изменилось всё быстро и началось с того дня, когда моя жизнь оказалась связана с деревьями. Потом пришло лекарское ремесло — сначала случайно, через санаторий, потом всерьёз, через Вельского. И вот местами я уже думал по-лекарски: отчаявшемуся не отказывают, даже если он носит вражескую фамилию.

— Вы голодны? — спросил я.

Он четыре дня добирался сюда и шестой час просидел внизу без чая, и спрашивать о чём-то другом было бы бесчеловечно.

Юноша кивнул, и по тому, как он это сделал, стало ясно, что голодает он давно. Чутьё моё, которое я держал открытым с порога по привычке, отметило и остальное: сердце у него частило, руки дрожали не от холода, а от усталости.

— Степан предлагал вам гостиницу в Волгине, — сказал я. — Вы отказались.

— В Волгине меня знают в лицо, барон. И тех, кто теперь служит Шатунову, там тоже хватает. Я предпочёл ждать здесь, где даже если от меня захотят избавиться, то хотя бы скажут это в лицо.

Ответ был разумный. Ещё один пункт в пользу парня: он думал, прежде чем ехать, а не только страдал.

— Степан, — позвал я. — Ужин ко мне в кабинет на двоих. И чаю. Прошу вас, Аркадий Николаевич, наверх: там теплее, чем здесь.

Он пошёл за мной по лестнице, и сапоги его на ступенях звучали неровно: сбитые.

Степан накрыл в четверть часа, и по его лицу было видно, что гостя он уже жалел заранее. Утка со вчерашнего ужина и горячая картошка, которую он держал в печи для меня. К ним он поставил миску солёных груздей. При виде домашней еды глаза у юноши загорелись так, что он застеснялся и опустил их в тарелку.

Ужинали мы молча, однако тишина была не в тягость. Я нарезал утку и подвинул ему большую половину. Гость взял, не споря, и ел сперва торопливо, а потом медленнее, когда первый голод отпустил. Я ел свою половину и не смотрел на него, чтобы не смущать. За окном темнело, и в кабинете стояла такая тишина, что угли в печи оседали с отчётливым шорохом.

Когда с уткой было покончено, я спросил его о матери, потому что Астахов говорил, что она слегла в день оглашения.

— У тётки, в Волгине, — Аркадий положил вилку. — Третью неделю не встаёт. Лекарь ходит, говорит про нервы и капли. Она с отцом прожила двадцать шесть лет, барон. И узнала о том, что он оставил нас без крыши, от чужого человека при свидетелях.

— Везите её сюда.

Он поднял голову, и вилка в его руке замерла над тарелкой.

— Ко мне, в санаторий, — сказал я. — Здесь её поднимут, а в Волгине залечат каплями до весны. Это не условие сотрудничества, а лекарская рекомендация. К нашему будущему разговору отношения она не имеет.

Кивнул медленно, и я понял, что благодарить он явно не умел.

Степан унёс тарелки, поставил чай и вазочку с сушёными яблоками в меду и вышел, притворив дверь.

— Я понимаю, зачем вы пришли, — сказал я, кладя в чашку сахар. — И понимаю, как тяжело далось это решение.

Обращался я к нему на «вы», и это был выбор, а не привычка.

Он пришёл просящим. Я мог сесть выше и диктовать условия по одному — согласился бы на каждое. В прошлой жизни я такие переговоры видел десятки раз. Именно поэтому занимать позицию силы не стал.

Аркадий выпрямился в кресле, и в нём проступила порода: сын графа, пусть и без графства.

— Я пришёл не просить, барон, — сказал он. — Я пришёл заключить с вами сделку.

— Со мной? — я усмехнулся без обиды. — Отчего же со мной? Вы могли пойти к графу Бойкову, он знает вас с детства. Или к любому другому аристократу соседних губерний, у них связей больше моего.

— Вы не понимаете, — серьёзно ответил он. — И они пока тоже не понимают. Они с ним не справятся.