Ольга Макарова - iii. Камень третий. Дымчатый обсидиан

— Расскажи мне, как ты нашел Эа, — попросила она.

Казалось бы, ничего особенного. Даже тон почти не изменился. Но амбасиат различает больше… и это действительно был важный шаг.

— Я шел с караваном в Нави… думал узнать там что-нибудь о тебе, — спокойно ответил Кан. — Эанну мы нашли по пути. Хозяин ее погиб, сама она была ранена. Но двух навок загрызла, прежде чем упасть; да и нам подойти к себе долго не давала.

— Ты знаешь, кто был ее хозяин? — неожиданно холодно произнесла Занна.

— Не знаю точно, — пожал плечами Кангасск. — Мой друг, — и вновь у него голос не дрогнул назвать покойного Немаана другом, — сказал, это был Нарвек Роэль, известный охотник на стигов.

— Нарвек Роэль… — ответила Занна горькой усмешкой. — Да, он так себя называл. Настоящее его имя Алх Аэйферн. Я носила его племенное имя шесть с лишним лет.

— Твой муж… — вздохнул Кан.

— Был, — без тени сожаления отозвалась Занна. — Впрочем, мы с Кангасси видели этого бродягу довольно редко. Последние четыре года он вообще не появлялся. Охотился за кем-то особенным, вроде бы… да какое это имеет значение… А чаргу эту я еще котенком-сосунком помню. Алх назвал ее как меня.

— Занна — Эанна?..

— Аэйферны — файзулы, — кивнула она, — самые презираемые из всех племен в степях. Внешне они похоже на Хаков и Джишей, но них свой язык, и звуков «з» и «с» в нем нет. Так что я тоже была для мужа Эанна… и вряд ли более ценная из двух.

«Их две… И одна уже давно рядом с тобой. Ее и спроси, где другая…» А ведь Эа шла даже не к Занне, а к ее дочери, чей запах напомнил ей о прежнем хозяине… Немаан… он и это знал… И, похоже, он и был тем «особенным» стигом, за которым четыре года охотился несчастный файзул, мир его праху. А уж смерть «Нарвека Роэля» вряд ли можно теперь отнести на счет случайности и одних лишь навок…

— А как он тогда называл Кангасси? — нужно было что-то сказать, и это было самым безобидным, что Кан успел выдумать.

— Никак, — хмыкнула в ответ Занна. — Ему дела не было до дочери, просто потому что это дочь, а не сын. Поверь мне, Айэфернов другие файзулы презирают не только за чужой язык…

— Не вспоминай, — с мягкой настойчивостью произнес Дэлэмэр, осторожно обняв Занну. — Все в прошлом… Где ты оставила девочку?

— Не потащу же я ребенка на край света! — тихо возмутилась она. — Я оставила ее в Малом Эрхе, с твоим другом.

— Другом? — неизвестно почему, но, стоило Занне произнести это слово, как сердце Кана прихватил противный холодок предчувствия. Похоже, Нарра не дремал…

— Думаешь, почему я здесь? — Занна обернулась и бросила на спутника странный взгляд. — Я вышвырнула тебя из своей жизни, уже начала успокаиваться, и тут появляется твой друг… представляешь, он меня убедил…

— Как звали его? — холодно осведомился Кан.

— Немаан Ренн.

— Актер?

— Да.

Кангасск с трудом сдержал вздох облегчения. Призраки остались призраками; и хвала Небесам… Тем временем Занна продолжала:

— Он много рассказывал о тебе. И о том, как ты меня искал…

— Да ну? — искренне усомнился Кан. Коссельский актер, настоящий Немаан Ренн вряд ли мог много поведать о том, кого видел лишь пару раз в жизни.

— Он говорил, что путешествовал вместе с тобой. Про навийский караван упоминал тоже… — ответила Занна с уверенностью в голосе. — Знаешь, если бы ты не сидел, как идиот, пять дней на камне, а поговорил со мной так же, все было бы иначе… Он шел с нами до Малого Эрха, без него я бы не добралась сюда, да еще и с ребенком… Ты вообще меня слушаешь?!

— Да… — мрачно отозвался Кангасск. — Эа, прибавь ходу…

— Что случилось?!

— Надеюсь, ничего…

Больше надеяться не на что. Вне всяких сомнений, это Немаан. Тот самый. Его стигийский камень, почерневший, мертвый, хранится у Кангасска где-то на дне походной сумки, и тем не менее… это существо живо до сих пор и идет к какой-то неведомой цели с прежним мастерством… актерским мастерством.

Актер. Да, чистая правда. Но такие искусные спектакли и не снились простым смертным. «Весь мир — театр…» — это не пустые слова для стига.

Еще издали Кан заметил черную рябь над Малым Эрхом, похожую на множество пепельных хлопьев, поднявшихся в горячих потоках воздуха. То были черные и серые птицы: стоило подъехать ближе, как невнятные «хлопья» приняли очертания пикирующих и хлопающих крыльями фигур; тысячи и тысячи птиц кружили над городом. Еще через полчаса пути стали слышны их голодные крики. Эти глупые люди, приехавшие в Малый Эрх верхом на рыжей чарге, попали на чужой пир…

— Птицы… — тревожно произнесла Занна, подняв взгляд в пестрящее крылатыми тварями небо. — Что здесь случилось, Кан? Что с моей девочкой?!

Кангасск чувствовал ее дрожь, ее ужас, нарастающий, разверзающий под сердцем свою ледяную пасть. И ему больших усилий стоило не поддаться тому же чувству: амбасиату это еще сложнее, чем простому смертному. Но кто-то должен был сохранить холодный разум; если еще и он впадет в панику, то дело плохо.

— Стой, Эа… — строго велел Кангасск чарге и обратился к своей спутнице: — Подожди меня здесь. Вместе с Эанной. Тебе не стоит туда ходить.

— Что?! — Занна встрепенулась; голос ее мгновенно приобрел возмущенный тон, словно и не было в нем минуту назад тревоги и растерянности. — Там моя дочь, и я пойду с тобой, понятно?!

— Понятно, — кивнул Дэлэмэр хмуро и, не споря, пустил чаргу бегом.

Он и сам уже подумал о том, что неразумно оставлять сейчас Занну без защиты. Эа, конечно, здорово выросла с тех пор, как сражалась в последний раз, но все же… Здесь произошло что-то жуткое. Кто знает, где сейчас безопаснее: в черте города или далеко за его стенами… Потому Кан и согласился так легко.

…Над растерзанным городом пировали тысячи птиц…

Гордые, хищные; украшение любого герба, эти твари с крючковатыми клювами в голодное время не брезгают мертвечиной. Стоило приблизиться к воротам, как с кровавого снега, оглашая окрестности жалобными криками, поднялась в воздух целая стая.

— Ополчение Малого Эрха… — угрюмо констатировал Кангасск, окинув взглядом распростертые на снегу тела…

Сотня зорких птичьих глаз взирала на пришельцев с пустых стен; нетерпеливые, жадные взгляды. Меж тем, за воротами продолжался пир, и протяжные крики, доносившиеся оттуда, тонкими, резкими росчерками ложились на однотонный, угрюмый фон тишины. Она казалась осязаемой, она давила, она заполнила собой весь видимый мир… Мертвая. Тишина.