После моей смерти началась месть - Марина Исайр

— Больна?

— Будто я не могу сама решать!

Рован посмотрел на неё, и Селеста тут же осеклась. Они оба услышали главное в её словах, хотя, кажется, только сейчас по-настоящему поняли, что именно она сказала. Сама. Решать. Два простых слова, которых они слишком долго не позволяли ей даже поставить рядом.

Рован подошёл к окну и посмотрел на белые розы.

— Примешь, — сказал он.

— Что?

— Ты примешь врачей. С благодарностью. С материнской грустью. С лёгким недоумением, но без отказа.

— Но зачем?

— Потому что если ты откажешься, завтра весь двор будет говорить, что я не позволяю дочери заботиться о больной матери.

— Но я не больна!

Рован обернулся.

— Теперь это уже неважно.

Селеста медленно села обратно. На её лице было то самое выражение, которое я знала с детства: обида женщины, которую заставили увидеть край правды, но не дали времени красиво закрыть глаза.

— Она стала жестокой, — прошептала Селеста.

Рован посмотрел на письмо.

— Нет. Она стала точной.

И это беспокоило его куда сильнее.

В особняке Вейров я ждала ответа не в кабинете отца, а в малом зале.

Томас подготовил всё безупречно. Длинный стол из тёмного дерева. Четыре кресла. Места для свидетелей у стены. Чернильница. Чистая бумага. Серебряная печать Вейров на бархатной подушке. Никаких цветов, мягких кресел, сладкого вина, кружевных салфеток и прочих милых вещей, которыми вежливые люди пытаются сделать неприятную беседу похожей на визит.

Даже чая не было.

И мне это нравилось.

Адриан вошёл, осмотрел комнату и удовлетворённо кивнул.

— Похоже на место, где люди начинают жалеть, что умеют читать.

— Именно так я и просила.

Каэль стоял у двери, потому что, видимо, окна в малом зале показались ему недостаточно подходящими для роли мрачной угрозы.

— Мира вернулась, — сказал он.

Я повернулась.

— Уже?

— Она бы вернулась раньше, но ей пришлось изображать помощницу помощника врача.

— И как?

— По её словам, унизительно, но полезно.

Дверь открылась, и Мира вошла так тихо, будто её не пустили в комнату, а комната сама решила признать её наличие. Если бы я не знала, кто она, то решила бы, что передо мной обычная служанка из хорошего дома: серое платье, спокойное лицо, руки сложены ровно. А если бы знала только это, скорее всего, прожила бы на пять минут меньше.

— Миледи, — сказала она. — Врачи приняты. Граф Элсмер не отказал.

— Конечно, не отказал, — произнёс Адриан. — Умная гадина.

Мира продолжила, не меняя выражения лица:

— Графиня Селеста выглядела встревоженной. Врач из коллегии осмотрит её сегодня вечером. Северный травник попросил список всех настоек, порошков и укрепляющих средств, которые ей давали в течение последнего года.

Я медленно подняла глаза.

— И?

— Граф сказал, что все записи хранятся у домашнего лекаря.

Каэль тихо произнёс:

— Значит, завтра домашний лекарь исчезнет.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я взяла перо.

— Завтра домашний лекарь получит моё приглашение. Вежливое. Срочное. С обещанием полной защиты, если он добровольно даст показания о составах, которые назначались в доме Элсмеров.

Адриан прищурился.

— А если не придёт?

— Тогда будет выглядеть виновным.

— А если придёт и солжёт?

— Тогда северный травник это услышит.

— А если попробует бежать?

Каэль ответил раньше меня:

— Не успеет.

Мира кивнула.

— Уже не успеет.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— За ним следят соседская прачка, два мальчишки и один старик, который продаёт пироги у лечебного переулка.

Адриан недоверчиво нахмурился.

— И это сработает?

Мира посмотрела на него почти с жалостью.

— Милорд, теневая гвардия хороша для убийц и заговорщиков, но если нужно узнать, куда пошёл лекарь с чемоданом, лучше голодного мальчишки никто не справится.

Каэль сухо сказал:

— Мира.

— Молчу, милорд.

Но, как и в прошлый раз, в её голосе не было ни капли раскаяния.

Я впервые за день улыбнулась почти легко. Почти, потому что слишком много ещё лежало на столе, чтобы улыбка стала настоящей.

Потом в зал вошёл Томас.

— Миледи. От графа Элсмера прибыл ответ.

Он протянул письмо на подносе.

Я не сразу взяла его.

На воске стояла печать Элсмеров: тонкая лилия в круге. Лилия, не терн. Красивый цветок без шипов. Сколько лет я думала, что шипы делают дом жестоким, а цветы — безопасным? Очень глупая мысль, если вспомнить, сколько ядов делают именно из красивых растений.

Я сломала печать.

Рован писал мягко. Разумеется. Он благодарил меня за заботу о матери, уверял, что здоровье Селесты всегда было для него главным, выражал сожаление, что дочь предпочла действовать через письма, а не через семейный разговор, и подтверждал, что готов явиться в особняк Вейров для “прояснения недоразумений”, однако предлагал перенести встречу на завтра, чтобы не тревожить графиню и не усугублять её волнение.

Я дочитала и положила письмо на стол.

— Он