Асия Уэно - Радужная Нить
— Кагура-доно? — Я отшатываюсь, отталкиваю её, узнавая. — Зачем вы здесь?
— А зачем здесь ты, милый? — голос так нежен, не похож на прежний, властный и презрительный. Может быть, оттого, что она выглядит моложе? — У каждого своя судьба и своя стезя.
Она протягивает руку и одним движением отдёргивает завесу у входа. Огромная луна взирает с неба. Кто бы мог подумать, что это её свет просачивается через шёлковые полотнища? Луна… луна и множество созвездий, неведомых мне, и лишь Млечный Путь слегка похож на тот, которым мы привыкли любоваться в это время года. Звёзды облепили небосвод, словно тысячи светлячков, слетевшихся к луне, которая не затмевает их своим сиянием. Но приветствует меня вовсе не то страшное светило, чьих мертвенных лучей я опасался во сне! И женщина — совсем не…
На краткое время отводил я взгляд от её лица, но оно изменилось, сделалось тоньше, мудрее… Какие знакомые черты! Неуловимо сходство, вот только с кем?
— Иди на берег, — мягко приказывает она, и величественность в её образе ничем не напоминает высокомерие тёмной мико. — Ступай. Тебя ожидают. И помни, что верность долгу — это, прежде всего, верность своему сердцу. Иных наставлений тебе и не требуется.
Я покидаю паланкин. Тело кажется невесомым и каким-то чужим. Тотчас же оглядываюсь, но исчезли уже и расшитые ткани, и подушки, и моя собеседница. А барка отныне — не прогулочное судёнышко, а рыбацкая лодочка из какого-то лёгкого дерева. Нет валунов на берегу, серебрится белый песок, и белоснежны одежды того, кто стоит у самой кромки воды, протягивая ко мне руки. Луна выглядывает из-за его плеча, обрисовывая дорогие черты…
— Дедушка! — кричу я и спрыгиваю в воду, достигающую щиколоток. — Дедушка!
— Кай! — его голос силён и не похож на старческий, да и сам он выглядит помолодевшим. Я чувствую дрожь, как только наши пальцы соприкасаются, но это не слабость, а радостный трепет. — Кай! Как же я скучал по тебе… сынок!
И я понимаю то, что знал всегда. Словно жемчужина, знание это скрывалось в глубине моей души, чьи створки, наконец, распахнулись. Нет ни потрясения, ни недоверия — всё становится на свои места, как будто щёлкнул очередной рычажок загадочной ханьской шкатулки. И, сколько бы нажатий ни оставалось до того, как она отворится; каким бы ни оказалось её содержимое, я твёрдо знаю одно: воспоминание о счастье, что пришло рука об руку с откровением, я буду лелеять как величайшую драгоценность!
А затем приходит новое открытие, и печаль искоркой обжигает меня изнутри, но она так легка и невесома, эта печаль, что не отягощает сердце, а, наоборот, делает его крылатым. Ведь говорят, надежда окрыляет? Я буду молить богов даровать мне возможность снова увидеть женщину из лодки! Негоже расстаться, не простившись, с собственной матерью! Как же я мог не узнать в её чертах собственные?
Мы с отцом — моим настоящим отцом — садимся на песок, и шелест волн, приглаживающих берег песчинка к песчинке в шаге от наших ног, подобен шороху разворачивающегося свитка с длинной историей…
Когда возлюбленная жена моя, Норико, покинула этот мир, я остался безутешен, и лишь одно удерживало меня в нём: Сацки. Ради дочери достиг я высочайшего положения при дворе, но человек, выбранный для неё в мужья, Хитэёми-но Хидэ, надежд не оправдал. Кроме ценнейшего из качеств, порядочности, не нашлось в нём других, которые я хотел бы видеть в своём наследнике, и которые принесли бы ему славу и признание заслуг. Со временем я разочаровался, перестал направлять его шаги и сосредоточил внимание на собственных достижениях, чтобы моим будущим внукам семейное имя было опорой, а не помехой.
Но восемь лет были подобны бесплодным зимам, и лишь на девятом году родился у них единственный ребёнок, Хономару. Я сразу же привязался к мальчику и, каюсь, избаловал его, но душою чувствовал, что пойдёт он собственным путём, а наши с ним дороги разойдутся скорее, чем бы мне хотелось.
Так оно впоследствии и оказалось. Хономару выдался в предков своего отца, как будто и капли моей крови не струилось в его жилах. Конечно, я мог жениться снова, но что-то отвращало меня от одной мысли о повторном браке, словно был это великий грех. Всё чаще я оставался на ночные бдения возле криптомерии, чья густая крона помнила последний вздох моей несчастной супруги, и казалось мне, что шёпот хвои над головой тихо вторит моим молитвам. Дерево это почитал я когда проклятым, а когда и священным. С того самого дня не зародилось на нём ни единой шишки!
И вот в ночь на Второй День Древа Месяца Светлого Древа приснился мне сон. Стоял четыреста семьдесят четвёртый год, весна была на диво тёплой, и я прикорнул в корнях дерева, выронив чашечку саке. Ласковый голос раздался за моей спиной, я обернулся и увидел любимую, которая с улыбкой подавала мне её, вновь наполненную. Во сне я забыл, что жена моя мертва. Чудилось, что живём мы в радости вместе со всеми домочадцами, и Белая Скверна никогда не ступала на улицы Овары. А ещё мне показалось, что она ждёт ребенка, и, возликовав, я спросил её об этом.
— Такой неугомонный шалун, никак ему на месте не сидится, — засмеявшись, ответила она. — А я-то хотела, чтобы побыл со мной ещё немного. Деревья — не люди, живут медленно, и мальчик этот — всё, что осталось во мне от прежней Норико. Не гневайтесь, дорогой мой супруг, что скрывала его. Хотела, чтобы родился здоровым да красивым, и был вас достоен. Возрадуйтесь, ибо так тому и быть! С другими деревьями беседовала, птиц расспрашивала, у солнечного ветра просила светлой ему доли. Всю силу свою отдавала, из земли добытую — и вот, настало время разлуки.
— Что ты говоришь, причём здесь деревья? — опешил я, прижимая её к себе. — Что значит, скрывала? Норико, постой, куда же ты?!
— Не печальтесь, господин мой — мы не увидимся более, но моя любовь пребудет с вами до конца времён. Я ведь обещала?
— Норико! — вскричал я, обхватывая её стан крепче. — Норико!
Но тело её словно туманом развеялось, и я проснулся от того, что на меня упала ветка, засохшая и каким-то чудом пережившая зиму. Хотел было я подняться, и тут ощутил, что на коленях у меня лежит увесистый свёрток, живой и тёплый. Посмотрел я на личико младенца в покрывале, сплетённом из тончайшей травы, нежной, как самый тонкий шёлк, и заплакал. Не только жену я потерял тогда, тридцать лет назад, а две жизни — и вернулась ко мне та, о существовании которой и не подозревал.
Осторожно взял я тебя на руки — так, что ты и не проснулся — и внёс в дом, а дочери с зятем сказал, что была у меня в городе женщина, из клана Древа, которая умерла родами. Не стоило говорить им всей правды. Решили бы, что Левый Министр умом тронулся.