Линн Флевелинг - Крадущаяся Тьма

«Они не боятся расходовать боеприпасы», — подумал Микам, вытаскивая вражеские стрелы, вонзившиеся в палубу и поручни, и посылая их обратно.

Раздался тяжелый гул: катапульты на обоих кораблях были приведены в действие. Пылающие шары пропитанной смолой пакли, известные как «огонь Сакора», полетели навстречу «Зеленой даме», едва не попав в ее передний парус. «Дама» ответила двойным залпом картечи; оснастке вражеского судна был нанесен заметный ущерб — один из парусов на грот— мачте повис, как сломанное крыло. Раздались полные паники крики: корабль заметно терял ход.

— Лево руля и залп с другого борта! — приказал Раль. Скайвейк навалился на штурвал, и «Дама» опасно накренилась, разворачиваясь, чтобы новым залпом закрепить преимущество. Ядра из катапульт правого борта с воем врезались в такелаж пленимарского судна, и его фок-мачта рухнула и закачалась на волнах. Подобно раненому дракону, пленимарский корабль выдохнул новую порцию «огня Сакора» в «Зеленую даму». На этот раз снаряды попали в цель: передняя платформа заполыхала. Маслянистая пелена пламени поглотила катапульту и ее команду. Обожженные люди корчились на палубе или прыгали за борт. Но моряки, сорвав крышки с бочонков с песком, установленных вдоль борта, погасили пожар прежде, чем он смог распространиться.

Задыхаясь от запаха горелой плоти, Серегил бросил ведро с картечью, которое нес, и кинулся к трапу, ведущему на платформу, чтобы помочь оттащить пострадавших.

— А теперь что? — окликнул он Раля, заметив его рядом на палубе.

— Право руля, спускай паруса! — проорал капитан. — На абордаж! Мейквел, Корис, готовьте абордажные крючья!

Последний залп катапульт пленимарского корабля разнес в щепки грот— мачту «Зеленой дамы», когда она вплотную приблизилась к вражескому судну. Ныряя между падающими реями, абордажная команда забросила крючья и намертво скрепила корабли прежде, чем пленимарцы успели перерубить веревки. Как только оказалось возможно перепрыгнуть с борта на борт, воины Раля кинулись на отчаянно обороняющихся одетых в черную форму пленимарцев.

С высоты платформы Серегил оглядел сражающихся, высматривая рыжую гриву Микама. Как он и ожидал, его друг был уже в самой гуще схватки.

«Боги знали, что делали, когда выбрали тебя Воином», — подумал Серегил, сбегая по трапу и проталкиваясь к поручням. Он постарался не замечать пенящейся бездны, то распахивающейся, то закрывающейся под ногами, когда волны кидали два беспомощных корабля. Перепрыгнув на палубу пленимарского корабля с обнаженным клинком в руке, Серегил тут же схватился с вооруженным саблей вражеским матросом.

Скоро битва распространилась уже на оба корабля. Каким-то образом в дыму и криках Серегил и Микам нашли друг друга и стали сражаться спина к спине на неустойчивой палубе.

Казалось, сражение будет продолжаться без конца, но тут одному из матросов Раля удалось убить вражеского капитана. Почти в тот же момент Микам уложил командира пленимарских солдат. Уцелевшие противники растерялись и наконец сдались.

Когда оставшиеся в живых пленимарцы с мрачной обреченностью побросали оружие, команда «Зеленой дамы» разразилась радостными криками и с триумфом занялась грабежом захваченного судна.

Усталые Серегил и Микам предоставили им заниматься этим и перепрыгнули обратно на палубу «Дамы».

— Клянусь Пламенем, хорошая была драка, — пропыхтел Микам; он отшвырнул ногой чью-то отрубленную руку и уселся на бухту каната.

Серегил оглядел друга; тот отделался всего лишь ссадиной над глазом. Сам он заработал неглубокую рану на плече. Скинув тунику и рубашку, Серегил осмотрел порез и прижал к нему оторванный от полы лоскут, чтобы остановить кровотечение.

— На мой вкус слишком уж врукопашную, — ответил он и тоже уселся, прислонившись к переборке.

Из снующей по палубам толпы матросов вынырнул Раль и подошел к друзьям.

— Ну вот, мы захватили тебе корабль, — сообщил он Серегилу, — но при этом оказались больше чем с двумя десятками пленников на руках. Я понимаю, лишний балласт нам ни к чему, но должен прямо тебе сказать: участвовать в казни побежденных я не намерен.

— Как и я, — устало ответил Серегил. — Предлагаю вот что: взять с вражеского корабля все, что нам может пригодиться, забрать паруса, а потом оставить пленимарцев на их собственном судне с некоторым количеством пищи и воды. Сколько времени потребуется на починку такелажа «Дамы»?

Раль потер подбородок и оценивающе оглядел повреждения.

— Нам предстоит заново установить мачту и сменить паруса. Раньше, чем завтра к рассвету, не управимся.

— А сколько дней нам еще плыть? Раль посмотрел на небо.

— Если погода не испортится, три дня, может быть, четыре. Пленимарские паруса могут избавить нас от стычки-другой.

Серегил взглянул на Микама, но тот лишь пожал плечами.

— Тогда за дело, — сказал Серегил капитану. — И приставь к работе пленимарцев тоже.

Руки, Касающиеся, ищущие, пытающие его руки…

В темноте крошечной каюты Алек сжался в комок, обхватив колени руками, и постарался изгнать из памяти прикосновения; ему очень хотелось бы, чтобы Теро был рядом, но молодого мага он не видел с той первой ночи на борту «Кормадоса».

Мардус и его приспешники были искусными палачами:

за все бесконечное время, что прошло с момента его пленения, кожа Алека ни разу не была поцарапана, ни единая капля крови не была пролита. Но внутри у него все болело.

О да. Очень болело.

Дирмагнос, Иртук Бешар, это олицетворение кошмара, сжимала его своими иссохшими бедрами, гладила шелушащимися пальцами в гротескной пародии на страсть; она насиловала его разум, вырывая у него воспоминания. Потом, когда все кончилось, она поцеловала юношу, всунув меж его стиснутых губ свой похожий на обрывок истлевшей кожи язык.

В этих пытках ей помогал некромант, Варгул Ашназаи, и Алек вскоре начал бояться его в глубине души больше, чем Иртук Бешар или Мардуса. Дирмагнос с жаром предавалась этим похожим на галлюцинации издевательствам, но стоило ей их прекратить, и Алек переставал для нее существовать. Понять Мардуса было труднее. Это он распоряжался пытками и задавал вопросы, глядя на Алека пустыми бездушными глазами; когда он называл очередную гнусность, которую надлежало выполнить его подручным, голос его оставался по-отечески ласковым. В остальное же время он обращался с Алеком со странной смесью отстраненности и сочувствия, почти любезностью. В моменты самых невыносимых страданий юноша ловил себя на том, что непроизвольно обращает взгляд на Мардуса в поисках спасения.