Дикарка для Альфы - Рая Вельс

Дамир довёл её до дома Матвея, оставив у самых ступеней крыльца.

— Завтра у меня будут дела на границе, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Но вечером я приду снова. Договорились?

Нея кивнула с лёгкой улыбкой.

— Договорились. Спасибо за озеро.

Он задержал её руку в своей чуть дольше, чем требовала вежливость, слегка сжал пальцы и, наклонившись, оставил лёгкий, нежный поцелуй на её губах.

После чего развернулся и медленно шагнул в вечерние сумерки, оставляя Нею на крыльце — с горящими щеками и впервые в жизни абсолютно спокойным, счастливым сердцем.

На нейтральной полосе

Охотничий домик стоял глухо и обособленно, затерявшись в предгорьях среди старых, поросших лишайником деревьев. Это место находилось на нейтральной полосе — суровом, забытом участке земли, куда издавна не заходила ни одна стая и где годами заключались самые сложные сделки да гасились кровавые межклановые споры. Здесь не держали стражи, не строили высоких заборов, но сам воздух, казалось, был пропитан запахом сухой древесины, пороха и застарелого звериного страха.

Аркадий толкнул тяжёлую дверь, и сырой лесной холод разом сменился теплом каминной печи, глухим потрескиванием дров и терпким ароматом сушёного можжевельника.

У окна, спиной к входу, стоял человек.

Мирослав Григорьевич не выглядел дряхлым стариком, хотя его голова давно уже покрылась густой, серебряной сединой. Прежний Альфа Южного клана до сих пор сохранял выправку матёрого волка: широкие, чуть сутулые плечи, наглухо застёгнутый тёмный суконный жилет и пальцы, спокойно покоящиеся на резном набалдашнике трости. Но трость эта была для него скорее привычкой, символом статуса, чем истинной опорой. Когда он медленно развернулся на звук шагов, Аркадий встретил всё тот же взгляд — тяжёлый, внимательный, с затаённым в глубине зрачков золотистым огнём, который не способен погасить никакой возраст.

— Аркадий Вольфович... — голос Мирослава прозвучал глухо, словно старый колокол, покрытый трещинами. — Не думал, что мне ещё выпадет случай встретить вожака Северных на южной земле.

— Земля здесь ничья, Мирослав, — ровно произнёс Аркадий, оставаясь у закрытой двери.

Старый Альфа молча указал тростью на один из двух глубоких кожаных кресел у камина, но сам остался стоять.

— Семнадцать лет, — медленно проговорил Мирослав Григорьевич, и на его сухих губах проскользнула тень горчащей ухмылки. — Почти пол жизни по человеческим меркам. С тех самых пор, как ты запер свой клан в северных снегах и оборвал все связи с Братством. Мы ведь искали с тобой встречи, Аркадий. Помнишь? Когда пропала твоя малышка, Южные поднимали лесничества, проверяли каждую берлогу. Но ты возвёл стену. Решил, что среди своих скрывается предатель.

— А я и сейчас так считаю, — чеканя каждое слово, выдохнул Аркадий. В его груди глухо отозвался рык, но вожак Северных волевым усилием задавил зверя внутри. — Простая человеческая мразь не могла беспрепятственно пройти через охраняемый периметр Северных в ночь Первой Луны. Кто-то показал дорогу. Кто-то оставил открытой калитку. Я не мог верить никому, Мирослав. И сейчас не верю.

Мирослав Григорьевич вздохнул, тяжело опустившись в кресло. В его движениях проступала усталость человека, который видел слишком много смертей и чужих ошибок, но всё ещё нёс груз ответственности за весь свой род.

— И всё же ты пришёл. Спустя столько лет, на мою границу. Зачем, Аркадий? Чтобы бросить мне старое обвинение? Мой внук Дамир сейчас держит стаю, а я ушёл в тень. Но я всё ещё помню законы. Зачем ты здесь?

Аркадий подошёл к креслу, но не стал садиться. Он встал напротив старого вожака, возвышаясь над ним, как тёмная скала.

— Следы привели меня к вам. Свежие следы, — произнёс Аркадий. — Наводка была точной. Моя дочь — Нея — прямо сейчас находится на твоих землях. На землях Южного клана.

Мирослав Григорьевич замер. Набалдашник его трости с тихим стуком упёрся в половицу. На мгновение в комнате повисла такая звонкая тишина, что было слышно, как за окном с лапника осыпается сухой снег.

— Девочка... жива? — тихо, с искренним изумлением переспросил старик. В его глазах вспыхнул тот самый истинный, неугасимый огонь Альфы. — На моих землях? Аркадий, это исключено. Мои охотники знают каждый куст. Белая волчица, да ещё и крови вожака... Такую невозможно скрыть. Волчий запах не утаишь в стае. Я бы узнал об этом первым. Мне никто не докладывал о появлении чистокровной северянки на наших землях.

— А её и не искали среди волков, — горько отрезал Аркадий.

Он залез во внутренний карман куртки, достал плотную, потёртую тетрадь в клеёнчатом переплёте и с глухим стуком положил её на стол прямо перед Мирославом.

— Читай.

Старый вожак нахмурился. Он неторопливо достал из кармана очки в тонкой металлической оправе, надел их и раскрыл тетрадь на случайной странице. Аркадий молча наблюдал за ним, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Сначала лицо Мирослава оставалось спокойным, профессионально-непроницаемым — ликом мудрого вожака, привыкшего к сухим отчётам. Но по мере того, как взгляд скользил по ровным строчкам, испещрённым названиями ингибиторов, дозировками блокираторов и скупыми медицинскими терминами, невозмутимость постепенно сходила с его лица.

Густые седые брови сошлись к переносице. Щёки покрылись бледностью. Он быстро перелистывал страницы — назад, вперёд, цепляясь за даты, за отрывистые человеческие заметки о первых шагах, о судорогах после полнолуния, о блокировке волчьей сути.

— Препараты... — прошептал Мирослав Григорьевич. Его голос впервые за вечер дрогнул, утратив прежнюю властность. — Ингибиторы роста... Они выжигали в ней зверя с самого детства.

— С трёх месяцев, — жёстко поправил Аркадий. — Человек, укравший мою дочь, был военным врачом. Он семнадцать лет методично травил наследницу Северного клана, превращая её в калеку, чтобы она никогда не смогла обернуться. Чтобы её запах выветрился, а волчица внутри неё задохнулась. Вот почему твои охотники ничего не чуяли, Мирослав! Для вашей стаи от неё не исходило ничего, что выдало бы в ней оборотня.

Мирослав закрыл тетрадь. Его пальцы, лежащие на потёртой обложке, слегка дрожали. Для любого оборотня, а тем более для старого вожака, само насильственное подавление волчьей природы было страшнее физической смерти.

— Пресвятая Луна... — выдохнул старый Альфа, качая головой. — Какая изощрённая, дьявольская жестокость. Вырастить ребёнка в неведении, лишить её сущности... И ты говоришь, она сейчас здесь?

— Здесь. И я намерен