Дикарка для Альфы - Рая Вельс

всё так же висела его рабочая куртка. На столе лежали очки в роговой оправе — он всегда снимал их перед ужином и вечно забывал, куда положил. На краю печи стояла его любимая кружка со сколотой ручкой, из которой он каждое утро пил крепкий чай. Нея поднесла её к груди — глиняный бок всё ещё казался тёплым. Казалось, еще вчера он держал её в руках, наливал кипяток, жил.

Девушка потянулась к рукомойнику, чтобы вымыть её, но рука замерла в воздухе.

«Не надо. Пусть останется. Вдруг... вернётся?»

Понимая всю глупость этой мысли, она бережно поставила кружку ровно на то же место, сделала шаг назад, медленно сползла по дверному косяку на пол и впервые за эти трое суток беззвучно, горько зарыдала.

Через два дня в дверь постучали.

Нея вздрогнула и выронила тряпку. На одно безумное мгновение сердце метнулось в груди:отец вернулся, опять забыл ключи!Она даже сделала два быстрых шага к сеням, пока ледяной разум не вернул её в реальность.

На пороге стояли двое. Женщина в строгом пальто, нервно прижимавшая к груди пухлую синюю папку, и грузный мужчина с потёртым портфелем, который беспрестанно стряхивал с рукавов налипший снег, избегая встречать взгляд хозяйки.

— Нея, — женщина переступила порог, бегло осмотрев скудную обстановку избы, и в её голосе проскользнула сдержанная, официальная жалость. — Мне очень жаль, но мы обязаны объяснить тебе, что будет дальше.

Она раскрыла папку и зашуршала документами, будто напечатанные строчки могли защитить её от тяжести этого разговора.

— Дом, в котором вы проживали с Андреем Сергеевичем, являлся муниципальным жильём. Ему выделяли его как служебное, на период работы фельдшером. В связи с его кончиной… — она сделала паузу, подбирая формулировки, — закрепить этот объект за тобой мы не имеем права.

Нея смотрела на незваную гостью, медленно осмысливая чужие, сухие слова.

— То есть… — её голос прервался на полушепоте. — Вы меня выселяете?

Мужчина наконец поднял глаза от своего портфеля.

— По закону — да. Жильё требуется новому специалисту.

В комнате сделалось так тихо, что стало слышно, как в печи осыпается зола.

— Мы дадим тебе три дня, чтобы собрать вещи, — добавила чиновница, избегая смотреть девушке в лицо. — Затем тебя направят в областной распределительный центр — до решения опекунского совета. Тебе ведь семнадцать?

Нея молча кивнула.

— Вот и отлично. До совершеннолетия остался неполный год, — проговорил мужчина с едва уловимым облегчением, будто это обстоятельство снимало с них остатки вины.

Дом, в котором она выросла, где знала каждую трещину на потолке и каждый скрип половиц, в один миг превратился в чужие квадратные метры.

Следующие три дня превратились в странный, заторможенный сон. Всю свою жизнь Нее предстояло упаковать в один-единственный отцовский чемодан — старый, с потёртыми кожаными уголками и потемневшими латунными замками.

Вещей у неё было немного, но сборы затянулись: каждый предмет превращался не в имущество, а в живой осколок памяти. Взяв из шкафа отцовский свитер крупной вязки — пахнущий махоркой, антисептиком и тёплым костром — Нея уткнулась в него лицом. Задохнувшись от подступившей боли, она отбросила его обратно, будто обжёгшись. Но через минуту всё же вернулась, аккуратно сложила и уложила на самый верх чемодана.

На дверном косяке её комнаты темнели робкие карандашные засечки.

Семь лет. Десять. Тринадцать. Шестнадцать— последняя черта была сделана ровно год назад.

Нея подошла к косяку и встала к нему спиной, как делала это каждый день рождения. Убрала за уши выбившиеся белые пряди, выпрямилась и подняла ладонь к макушке, отмеряя свой новый рост.

Комната вокруг замерла.

Некому было положить сверху плоскую линейку. Некому было проворчать с показной строгостью:«Да не крутись ты, опять на полсантиметра скривила».

Рука Неи медленно опустилась. Пальцы ласково, прощально провели по шероховатым отметинам на древесине.

Не для того, чтобы проверить рост.

Так она прощалась. С этим домом. С не прожитым до конца детством. И с человеком, который когда-то оставлял эти черточки своей уверенной и тёплой рукой.

Последняя запись

На второй день сборов Нея наконец решилась открыть отцовский шкаф — тот самый, чей замок в детстве казался неприступным. В прошлые годы, пока отец был на дежурствах, она иногда пыталась отыскать ключ, надеясь найти там какую-то семейную тайну. Но отец, заставая её за этим занятием, лишь слегка улыбался и мягко останавливал:«Откроем вместе. Когда придёт время».

Время пришло, но открывать шкаф пришлось в одиночестве. Дверца поддалась без сопротивления, с тихим, прощальным скрипом.

Внутри царил педантичный порядок. На верхних полках строгими рядами выстроились стеклянные аптечные флаконы — ни одного лишнего сантиметра, ни капли хаоса. А прямо по центру лежал потёртый блокнот в клеёнчатой обложке.

Нея бережно взяла его, пару секунд не решаясь раскрыть — будто переступала порог чужого, запретного мира. На первой же странице её встретил почерк: ровный, мелкий, отточенный. Совсем не тот, каким отец черкал ей торопливые записки на столе. Это был почерк скрупулёзного, бесстрастного врача.

Наблюдение № 1.

Возраст — 3 месяца.Вес соответствует норме.Сердечный ритм стабилен.Препарат введён.Реакция организма удовлетворительная. Сон спокойный.Повышенной чувствительности к внешним раздражителям не отмечено.Следующее обследование — через тридцать дней.

Нея перелистнула страницу. Пальцы едва заметно дрогнули.

Наблюдение № 2.

Возраст — 4 месяца.Аппетит хороший.После введения препарата — кратковременный скачок температуры.Состояние стабилизировалось самостоятельно.

Она начала быстро, почти в панике пролистывать пожелтевшие листы. Даты сменяли друг друга, отмеряя года.Пять месяцев. Год. Три года. Девять лет.Между строчками медицинских показателей изредка проскальзывали короткие, тревожные заметки:«Ночной приступ повторился. Дозировку пришлось увеличить»или«После инъекции наблюдается вялость».

Странное, липкое чувство закралось в грудь. Отец никогда не рассказывал, что долгие годы вёл хронику болезни одного ребёнка.

Под конец дневника почерк заметно изменился — буквы стали крупнее, линия дрожала, словно рука человека, держащего ручку, с каждым годом всё сильнее уставала под тяжестью невидимой ноши.

Последняя запись отделялась от сегодняшнего дня всего на пару недель.

Возраст — 16 лет.

Состояние удовлетворительное.Запас препарата рассчитан приблизительно на четыре недели.Дальнейшее...

На этом слове фраза оборвалась. Линия съехала вниз, будто врача что-то отвлекло, и он отложил ручку, рассчитывая закончить позже.

Нея сжала блокнот, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. Шестнадцать лет. Четыре недели запаса таблеток. Это была не чужая история болезни. Это былаеёжизнь, записанная сухим языком лабораторных отчётов.

Когда она уже собиралась убрать дневник, между страниц выскользнули два снимка и бесшумно упали на пол.

Первое фото оказалось старым, чёрно-белым. На