Бывает и хуже? Том 11 - Игорь Алмазов

— Мне бабушка тоже травы заваривала, — сказала она. — Когда я болела.

— Значит, привычно будет.

Я взял её запястье, чтобы посчитать пульс.

А сам принялся вливать в неё прану. И сразу же почувствовал, насколько это непросто. Обычно прана легко воздействовала на нужный участок. А здесь я требовал сам от себя практически невозможного.

Я брал одну линию деления и осторожно её подправлял. Потом следующую. Потом ещё. Прана уходила чудовищными порциями. Я почувствовал это на третьей минуте.

Спину прошиб пот. Рубашка прилипла между лопатками.

Ещё немного, ещё несколько линий.

В глазах потемнело по краям. Так, на сегодня хватит.

— Через три дня придёте, посмотрю, как работает поддерживающая терапия, — слабо улыбнулся я. — И не нервничайте, для ребёнка это вредно. Всё будет хорошо.

Даша кивнула и скрылась за дверью. А я без сил опустился на стул. Ноги были ватные, руки дрожали. Я отдал почти весь свой запас праны, и при этом таких сеансов предстояло ещё много.

Но я не сдамся. Я единственный, кто может помочь ребёнку Даши. Он не заслужил такого, поэтому я буду бороться до конца.

Голос говорил мне, что борьба с заводом — это плата за мою вторую жизнь. Но даже если бы это была первая жизнь, я всё равно помогал бы людям. Потому что так для меня было правильно.

Я заварил себе сбор трав, которым поднимал уровень праны, и немного пришёл в себя. Потом отвёл обычный приём.

Вечером я отправился в стационар, сегодня было моё дежурство. Давненько я их не брал со всей своей загруженностью, но сегодня Агишева лично меня попросила.

Сама она нашлась в ординаторской, пила чай. Выглядела довольно замученной, тёмные круги под глазами, бледная.

— Устали? — спросил я.

— Устала, — неожиданно сказала она. — Не физически, морально устала. Я в этой больнице с восемьдесят девятого года, Александр Александрович.

Она отпила чай.

— Я помню девяностые. Когда ничего не было. Зарплату не платили по четыре месяца. Шприцы кипятили. В девяносто третьем у нас кончился физраствор. Вообще весь.

— И что вы делали?

— Делали сами, — сказала Агишева. — Дистиллят и соль, на весах. Я до сих пор помню пропорцию. Я думала, что прошла через всё. Что меня уже ничем не удивишь. А теперь этот завод. И это другое, понимаете?

— Понимаю, — кивнул я.

— Ничего вы не понимаете, — она покачала головой. — Тогда была нищета. Нищету видно. С ней ясно, что делать, надо просто выкручиваться. А сейчас нас травят. И травят те, кто здоровается со мной в администрации за руку.

Агишева снова немного помолчала.

— Я смотрю на молодых, — сказала она. — На вашего Тимура. На девочку эту, Алину. На будущую смену нам. И думаю, а выдержат ли они. Мы выдержали, но мы были другими.

— Выдержат, — сказал я. — Потому что у них есть вы. Вы научили Тимура не бояться работать руками. Вы научили Алину не бояться документов.

— Это мелочи, — махнула она рукой.

— Это не мелочи. Тимур две недели назад вену найти боялся, руки тряслись.

— Тряслись, — согласилась Агишева.

— А позавчера докладывал мне про капельницу. И глаза горели.

Мы посидели молча.

— Татьяна Тимофеевна, а что вас больше всего тревожит? — спросил я. — Если честно.

Она ответила сразу. Видно, думала об этом давно.

— То, что будет потом, после закрытия завода. Завод закроют, я в это верю. Вы своё дело сделаете. В вас я вообще ни на минуту не сомневаюсь, но вы такой один. А что дальше? Диоксины никуда не денутся. Они в грунте на тридцать лет останутся, в донных отложениях.

Про диоксины она была уже в курсе, потому что я аккуратно рассказал это терапевтам. По-другому было никак.

Я кивнул.

— Значит, будут больные, — сказала Агишева. — Через пять лет, через десять. Онкология, эндокринология, дети с пороками.

Я подумал про Дашу и промолчал.

— Нам нужен регистр, — сказал я. — Список всех, кто живёт в радиусе трёх километров от завода. Поимённо, с адресами.

— И что с ним делать?

— Диспансеризация раз в год. Не формальная, а настоящая. Кровь, печёночные пробы, щитовидка. Женщинам осмотр обязательно.

— Это большая работа.

— Огромная, — согласился я. — Но если начать сейчас, через пять лет у нас будет динамика. Мы будем ловить на ранней стадии.

Агишева помолчала.

— Кречетов ставок не даст.

— Ставок и не надо. Надо переставить приоритеты в том, что уже есть.

— Тогда собирайте бумаги, — сказала она. — Я подпишу.

— Но справятся ли со всем этим молодые врачи?

— Справятся, — ответил я. — Тут по-другому никак. А вы на своём примере можете показать им, как справляться с трудностями.

Она улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула Агишева. — Я покажу.

Она встала, начала собираться домой.

— Спасибо, — в дверях сказала она. — С вами всегда очень легко разговаривать.

Она ушла, я остался в ординаторской один. Вообще-то Агишева поднимала серьёзную тему, о которой я думал и сам. Отдалённые последствия от диоксинов. Я мог всё это исправить, с помощью праны.

Но потребует это всех моих сил.

Однако останавливаться я не был намерен.

Началось дежурство, по стандартной схеме. Обход, пациенты в приёмном отделении. В половине одиннадцатого привезли мужчину пятидесяти восьми лет.

Фельдшер описала жалобы. С утра у того ослабла рука, к вечеру, по словам жены пациента, добавилась нога. Я подошёл к мужчине.

— Как вас зовут?

— Виктор Павлович, — ответил он.

Речь смазанная, угол рта справа опущен. Классика инсульта.

Только вот кое-что не сходилось.

— Виктор Павлович, вы можете улыбнуться?

Он улыбнулся. Правая сторона отстала, но не сильно.

— Поднимите обе руки перед собой. Ладонями вверх. Закройте глаза.

Он поднял. Правая рука опустилась вниз через восемь секунд. Проба Барре положительная.

Я взял молоточек, проверил рефлексы. Справа оживлены, слева норма.

— Виктор Павлович, когда всё началось? Точно вспомните.

— Утром. Я чайник брал, а он из руки вывалился.

— А потом?

— А потом весь день так. К обеду хуже стало.

Вот оно. Классический инсульт бьёт мгновенно. Человек говорит и падает на полуслове.

А тут шло нарастание в течение дня, ступенями.

— Давление меряли?

— Сто девяносто на сто десять, — ответила фельдшер. — Постоянно ничего не принимает.