Кавитри - Аман Дж. Беди

Они вели ее священными коридорами, где горели масляные лампы-диа и курились жасминовые благовония. Здесь направо, там налево, и вот ее подвели к алтарю. В потолке был искусно вырезан один-единственный выпученный глаз. Он зловеще нависал над главным жрецом, который уже держал сосуд со свежесрезанными щупальцами. Кави передернуло. Толстые ярко-розовые щупальца еще шевелились, наползали, извиваясь, друг на друга.

Верховный жрец – приземистый, плотный, с густыми кустистыми бровями – ждал, когда она опустится на колени. Кави очень неохотно повиновалась этому безмолвному приказу, и дело было не только в отбитых суставах.

– Всемогущий Раэт простит твою заблудшую душу, – возвестил жрец, когда она преклонила колени у алтаря. – Не будучи подобен другим Богам, Он не замыкает Свое святилище даже от тех, кто полон мерзости и злобы.

– Да славится Раэт! Бездна ждет! – отозвались жрецы за спиной у Кави. Она не шелохнулась.

– Он очищает их души, чтобы потом, умерев и возродившись, они могли лучше послужить Ему.

Жрец пустился в рассуждения о том, что все живое неминуемо придет в объятья Раэта, что Он хранит души до нового воплощения и все такое прочее. Кави не слушала. Мысли о хижине заполошно метались в голове, и на лбу выступали капельки пота.

Оборванцы вломились туда и обшаривают каждый угол. Разбрасывают книги, выдирают из них страницы. Дырявят соломенную крышу. Разоряют тайник с рисом и солью, чечевицей и…

– Дитя, – пророкотал у нее над головой жрец, возвращая в реальность, – прими же благословение Раэта.

Смирившись, Кави склонила голову.

Жрец сунул руку в сосуд на полу, пошарил там, извлек особенно буйное щупальце и шлепнул ей на голову. Оно тут же крепко присосалось ко лбу, словно почувствовав, что она сегодня пережила.

– Раэт благословил тебя! – снова возвестил жрец. Остальные одобрительно заворчали, некоторые запели молитвы.

Кави, все еще стоя на коленях, терпеливо ждала, пока жрец опомнится и снимет щупальце. Она чувствовала себя глупо, и это злило.

Ну почему такое вечно случается с ней? Иногда кажется, будто она – неуместная шутка в трагической пьесе, какие играют на базарах нищие актеры. Про прекрасных дам и благородных властителей. И вот посреди унылого печального представления откуда ни возьмись выскакивает смешное недоразумение, нелепый шут. И зрители надрывают животы от хохота.

О Боги, как она ненавидела эти пьесы…

Жрец наконец заметил священную «подвеску» у Кави на лбу. Усмехнулся, уперся ей ногой в плечо и оторвал проклятую штуковину.

Кави провела пальцами по вмятинам от присосок на лбу и сквозь зубы процедила слова благодарности.

– Ступай, – ответил верховный жрец, указывая на коридор, – и живи, пока не настанет твой час вернуться в Бездну.

Жрецы расступились. Кави бросилась бежать.

Все запасы исчезли. И форма носильщика, и матрас, и посуда, и старенькое ведро, и даже куча обносков – все пропало.

Осталась только пачка книг, которые она сама украла или достала другими, столь же «честными» путями. Кави уже несколько часов сидела в углу и тупо пялилась на их истертые корешки.

«Рааянская речь» стянута из сумки у зазевавшейся школьницы десять лет назад. «Числа и основы арифметики» – у той же школьницы месяц спустя. Досконально изучив эти две книги, Кави пробралась в школу, переодевшись уборщицей, и раздобыла остальное: «Современную рааянскую историю», «Флору и фауну субконтинента», «Начальный курс обществознания». На самом верху стопки лежал учебник «О Магах, Мааине и Джиннах», с пожелтевшими, зачитанными страницами.

Кави не читала новых книг уже несколько месяцев. С тех самых пор как вышел на пенсию библиотекарь, бравший их на имя и по поручению Зофана.

Может быть, продать? Сколько они стоят? Полрайяля? И того, наверное, не будет. Они старые, на замызганных рваных страницах уже и букв местами не разобрать. Может, поэтому их и не тронули.

Кави вздохнула. Ей все равно было бы жалко расставаться с этими книгами. Они почему-то дарили ей чувство покоя. Словно молчаливые, но верные друзья, которые каждый вечер терпеливо ждали ее домой.

Подбери нюни, словно услышала она голос отца. Эти страницы тебя не прокормят, а слова, что на них написаны, не защитят. Так чего страдать?

Замолкни, аппа.

Усталость, которую Кави сдерживала лишь силой воли, вдруг накатила мощной волной. Веки отяжелели, голова безвольно опустилась. Все как будто потеряло смысл. Вся жизнь показалась бесконечным круговоротом неудач, боли и отчаяния. Стоило каждый раз подниматься и начинать все сначала, чтобы потом снова упасть.

Кави со стоном потерла глаза. Нет, могло быть и хуже. Гораздо хуже – вон сколько примеров вокруг. Например, ее соседка, женщина из племени гашани, родила здорового мальчика, но сама чуть не истекла кровью и впала в беспамятство. Застряла в кошмарном сне, от которого уже никогда не очнется. А другому соседу, пристрастившемуся к агоме, с пятого раза наконец удалось спалить себя и всю семью в собственной халупе. А еще неподалеку жил чистильщик сточных канав, который пришел однажды домой пьяный и одним ударом кулака убил четырехлетнего сына…

А уж Хайбо…

И она еще жалуется на жизнь? Пфф, да по сравнению с этим ее проблемы – сущая ерунда.

Но дальше-то как быть?

Чтобы хоть что-то положить в желудок, пустой, как пересохший колодец, нужны были деньги. Но на вокзал сегодня нельзя. Смотрителю Муту хватит одного взгляда, чтобы тотчас же ее выставить. А в трущобах Бохана есть всего один способ быстро заработать. То есть один, который ей подходит. Попрошайкой она уже была и никогда больше не будет. Была и воровкой, но это тоже в прошлом. В банду вступать не собирается, торговать собой – тоже…

Да и вряд ли кто-то польстится. Тетушка-джи доходчиво это объяснила, когда Кави работала уборщицей в ее борделе на побережье. Значит, остаются только сахибы и их наемные художники.

В том, что она собиралась сделать, не было ничего зазорного – по ее мнению. Отец, если б узнал, конечно, отлупил бы ее до синяков. Аппа гордился своим происхождением и великим прошлым своего народа. А Кави, напротив, вовсе не гордилась.

Сунув ноги в сандалии, она поковыляла к выходу. Один пинок, и доска, заменяющая дверь, рухнула на землю.

Впереди рядами тянулись приземистые хижины с соломенными крышами и палатки из грязно-бежевой холстины. Запах свежесваренного риса мешался с вонью помоев в канавах. Едва эта смесь достигла ноздрей Кави, желудок тут же отреагировал громким унылым бурчанием – так публика взрывается аплодисментами после удачного