Проект "Будущее". Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин
Я неоднократно отыскивал в книгах описания нарисованных Ромкой персонажей. Всякий раз обнаруживал, что мой младший брат в своих иллюстрациях учитывал все упомянутые писателями детали: одежду, внешность. Ромка даже передавал настроение той или иной сцены. Его рисунки не казались статичными, словно Ромка наблюдал за героями книги и в опредёлённый момент просто нажал кнопку спуска на своём воображаемом фотоаппарате. Я расспрашивал его о рисовании. Брат мне всегда говорил, что не рисует. Он утверждал, что рисовать не умеет; а только обводит чернилами уже готовые рисунки, которые увидел на белом листе бумаге.
К повести «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше» мой младший брат нарисовал десять иллюстраций. Все они были ничем не хуже тех, которые я увидел в самой книге. Да что там «не хуже» — явно лучше. Его герои были словно настоящими, без «мультяшности». Точно мой брат действительно увидел их вживую, и лишь перенёс их образы на бумагу. Так с тех пор и повелось. К каждой последующей прочитанной книге Ромка рисовал десять иллюстраций. Зачастую совсем не похожих на те, которыми сопровождали книги «издательские» художники. Потому что его рисунки всегда были «правдивы»: точно соответствовали описаниям авторов книг.
В «задержке психического развития» моего брата обвиняли неоднократно. Это расстраивало маму. Я предложил, чтобы она показала этим обвинителям Ромкины рисунки. Потому что рисунки подтверждали: «задержки» не было — только «опережение». Я часто повторял маме, что «стандартных» людей не бывает. Одни писаются во сне, другие заикаются. Третьи — трусы и подлецы. Кто из них с «задержкой»? Мой младший брат всего лишь не любил общение, да не смотрел людям в глаза. Имел на это полное право. Разве это признак «задержки психического развития»? Зато он гениально рисовал, много читал, играл на гитаре и без труда осваивал математику.
Поначалу мой младший брат рисовал только иллюстрации к книгам. На чужие просьбы нарисовать «лошадь», «собаку» или «автомобиль» он реагировал неизменным «нет». Первый портрет он нарисовал в семилетнем возрасте. Тогда и появилась у него та самая «запретная» папка. В эту папку Ромка складывал портреты: рисунки, не имевшие никакого отношения к книгам. Не отвечал, кого именно нарисовал. Никому те рисунки не показывал. Закатывал истерику всякий раз, как только замечал, что в «запретную» папку совали свой любопытный нос я или родители. Подобного запрета на просмотр его иллюстраций к книгам никогда не было.
В Ромкину «запретную» папку я, разумеется, заглядывал неоднократно. Пока не убедился, что интересного там мало: почти никого из нарисованных Ромкой людей я не знал. Других знал, но не увидел в их изображениях ничего примечательного (о цифрах тогда не догадывался). Поэтому я быстро потерял к той папке интерес. Иллюстрации к книгам мне нравились больше, да и не нарывался лишний раз на «истерику» своего младшего брата. После Ромкиной смерти (в тысяча девятьсот девяносто втором году) я о запретной папке не вспомнил. Хотя самые интересные Ромкины иллюстрации повесил в деревянных рамках на стену в своей питерской квартире.
Ромка пошёл в первый класс, когда я уже окончил школу. В местный университет я не пошёл: тот не соответствовал моим амбициям. В МГУ с первой попытки не пробился. Целый год я отработал на химзаводе, развлекался с приятелями и следил за Ромкиной учёбой. В школе с моим младшим братом учились парни с нашего двора, которые его давно знали и помнили, чей он брат. Учителя меня тоже не забыли. Местные хулиганы не связывались с Медведем (так меня называли и в школе, и во дворе). Ромка никогда не жаловался. Но я через его одноклассников выяснил, что особых проблем у него в школе не возникло (хотя он не завёл там и друзей).
В классе Ромка был сам по себе. В нынешней его школе с этим давно смирились. С учёбой у него всё было в полном порядке: мой младший брат был одним из лучших учеников в классе. Был бы лучшим, если бы не устраивал время от времени «демарши». Ромка с малых лет придерживался в жизни чёткого расписания. Это был ещё один его «пунктик» (наряду с тем, что он не смотрел другим людям в глаза, не любил шум и, как выяснилось, побаивался высоты). Ромка жил по чёткому расписанию. Воспринимал негативно любые перемены. На дополнительные уроки (не стоявшие в расписании) он принципиально не ходил, как бы его ни уговаривали.
Ромкина жизнь подчинялась строгому графику. Он засыпал и просыпался в одно и то же время. В шесть часов пятнадцать минут он делал зарядку под звучавшую по радио передачу «Утренняя гимнастика». Строго по часам завтракал и точно в одно и то же время уходил в школу. Расписание уроков заучивал первого сентября — следовал ему вплоть до конца учебного года, с трудом (и далеко не сразу) привыкал к его изменениям. Обед, ужин, занятия во Дворце пионеров — всё это еженедельно проходило в одно и то же время. Любые изменения собственного графика Ромка встречал в штыки. К таким переменам мы его обычно готовили заранее.
* * *
Почти четверть часа я наблюдал за тем, как мой младший брат читал книгу. Ромку мой пристальный взгляд не отвлекал. Я смотрел, как Ромка шевелил губами и переворачивал страницы. Прислушивался к пению птиц за окном и к поскрипыванию паркета (это расхаживал по коридору из кухни в комнату и обратно дед Женя). Я увидел, как Ромка вдруг запрокинул голову — он точно к чему-то прислушался. Я улыбнулся. Потому что сообразил, что скоро произойдёт. Не ошибся: мой младший брат вложил между страницами закладку и отодвинул книгу к краю стола. Ромка достал из ящика стола альбомный лист, вооружился авторучкой.
В своё время я потратил много времени на уговоры брата: убеждал его рисовать карандашами, красками или же хотя бы шариковой ручкой (массовый переход на «шарик» у нас в городе случился в прошлом году, когда я вернулся из армии). Мне шариковые ручки понравились — Ромка их не оценил. До самой своей смерти мой младший брат неизменно рисовал только авторучками. Хотя шариковой ручкой он всё же пользовался в школе: в старших классах (когда учился в