Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

видимости, даже весьма опытным морским волком. Впрочем, сам факт, что он сдал корабль нам, нивелирует полностью все его заслуги, бывшие до столь позорного момента. Но я ему об этом, конечно, не скажу. Напротив, это у нас уже третий разговор, и я пытаюсь убедить француза, что ничего такого страшного он, в принципе, не сделал. А если уж ему сильно боязно будет возвращаться во Францию, то и Россия его приютить сможет.

Несколько лукавил, но так, чтобы не спугнуть маркиза. Начнет еще тут капризничать, как мы доберемся домой? Может быть, какую-то помощь в учебном центре для подготовки русских моряков и морских офицеров этот француз мог бы оказать, но оставить его на командование русским кораблём — это нет. Не бывает такого, чтобы русские корабли сдавались без боя. А сдавший единожды, сделает это и потом.

— У нас хороший ветер. И никто нас не догонит. Некому догонять. Я проходил через проливы. У турок есть линейные корабли, но частью они стоят либо на ремонте, либо не доукомплектованы. Настроили кораблей, а команд к ним толковых набрать не смогли. — Француз оказался словоохотливым, его голос звучал уверенно, почти гордо, словно он не пленник на захваченном корабле, а хозяин положения.

Ну пусть так и считает, особенно когда мы держим курс на Крым. Я-то по компасу стараюсь сверяться. Ну насколько моих знаний хватает для этого.

— И вы, наконец, скажете мне, что же вы делали в Константинополе и что за груз вы везли? Потому как прямо сейчас мы проводим ревизию. Вы должны понимать, что груз и корабль нынче русские, — сказал я.

Он это понимал. И явно хотел бы чего-то другого — может быть, компенсации за потерю груза? А я, например, даже догадывался, что именно может быть на французском военном корабле.

Так и подтвердилось. Французские карабины — вот главная составляющая всего немалого груза. Линейный корабль, как оказалось, даже пожертвовал боезапасом — пороха теперь хватит, может быть, максимум на одно сражение. Но военных грузов было более, чем достаточно. Включая и французские гранаты, аккуратно уложенные в деревянные ящики, пересыпанные опилками.

Да уж. Видимо, всё-таки везёт мне. И этот корабль — не просто огромный шаг на пути создания русского флота. Это ещё и политический аспект, который нужно будет правильно сыграть. Ведь выходит, что в то время, как весь цивилизованный христианский мир с большим трудом отражает агрессию мусульман, французы помогают иноверцам — поставляют им оружие, пусть и косвенно.

В моих руках оказывалась информация, способная начать бескомпромиссную и жесточайшую войну в Европе. А она ещё до конца не оправилась после Сорокалетней войны. Нужно будет об этом основательно подумать. И обязательно посоветоваться с другими — Петром, ближайшими советниками, дипломатами. Советоваться придётся много. Иначе с таким триумфальным возвращением я рискую встретиться с объединённой группировкой, целью которой будет сместить меня.

Я посмотрел на маркиза. Он стоял у борта, глядя на удаляющиеся берега Османской империи. Мы шли сперва капотажно, рядом с берегом, но теперь вышли далеко в море. В осанке француза читалась смесь гордости и горечи — гордость морского офицера, горечь человека, потерявшего корабль. Или наоборот? Черт его знает, что человек думает, когда по сути предает свою Родину. Не дай бог познать такие мысли.

«Он не дурак, — подумал я. — Понимает, что его судьба теперь зависит от моей воли. И от того, насколько убедительно я смогу представить эту историю в Москве».

— Вы опытный моряк, маркиз, — произнёс я вслух. — И, полагаю, могли бы принести пользу. Не только как знаток морских путей, но и как наставник для наших офицеров.

Маркиз едва заметно вздрогнул, но не обернулся. Я говорил то, что он должен хотеть услышать.

— Польщён вашим предложением, генерал-майор, — ответил он холодно. — Но не уверен, что смогу служить под флагом, который… — он запнулся, подбирая слова, — который так неожиданно стал моим хозяином.

— Понимаю, — кивнул я. — Но подумайте вот о чём: если вы поможете нам, то, возможно, сумеете смягчить последствия для себя. Франция и Россия не враги. И кто знает, может быть, однажды мы станем союзниками.

Маркиз усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса.

— Союзники… — повторил он. — В политике нет ничего невозможного. Но и нет ничего более хрупкого, чем союзы.

Я не стал спорить. В его словах была доля истины. Политика — это всегда игра на грани, где сегодняшние друзья завтра могут стать врагами, а враги — неожиданными союзниками.

Ветер крепчал, наполняя паруса. Корабль уверенно шёл на север, к родным берегам. Крым — это Россия. Не отдам. Пусть не рационально, большое логистическое плечо, дорого. Но есть с мире и место для эмоциональных решений. Это мое! Это принадлежит России!

Очаков. Москва.

Конец ноября — начало декабря 1683 года.

Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет, он бежит себе в волнах, на раздутых парусах. Делает это, словно играя с бескрайней водной стихией… Так, что я точно понял за это плавание — морские путешествия решительно не моё призвание. Судя по всему, многие разделяют такую точку зрения.

Не то, чтобы я ходил по палубе зелёный от морской болезни, выглядел я куда лучше, чем большинство тех солдат и казаков, которые едва держались на ногах, свесившись через борт линкора. Даже бойцы из моего отряда, сейчас находившиеся на галере, выглядели не лучшим образом — их лица были бледны, а движения неуверенные.

Я даже хоть бы раз в день, но ел. Другие… Полгода подобного плавания и вместо чудо-богатырей в своем распоряжении я получу сдохликов-худощавликов. Похудели бы все жутко.

Я стоял на капитанском мостике и смотрел в зрительную трубу. Периодически так делаю, чтобы не потерять из виду галеру. Сложно идти, когда одно судно — парусник, а другое — гребное, с очень скудным и не функциональным парусным оснащением в два косых паруса.

Решение подцепить галеру к линейному кораблю оказалось в целом удачным, хотя поначалу оно и казалось обременительным. Да, какое-то время галера была серьёзным балластом для парусника. Тащить её из порта было непросто, но выгода перевешивала неудобства. И виной тому была не столько военная необходимость, сколько банальная жадность — та самая «жаба», что душила при виде горящих в порту кораблей, среди которых было немало торговых. Ведь все грузы могли быть моими.

Галера, как выяснилось, была доверху набита ценнейшим грузом.