Переломный год - Роман Смирнов

Хартман прочитал. Печать настоящая. Подпись Цейссера тоже настоящая.

Райнхольд подошёл, встал за плечом.

— Господин полковник, наш состав можно подавать на первый путь через десять минут.

Хартман посмотрел на Райнхольда. Потом на Бернхарда. Потом снова на Райнхольда.

— Райнхольд, передайте Линдеману: пропускаем эшелон лейтенанта Бернхарда первым. Мы пойдём за ним с разрывом в полчаса.

— Господин полковник…

— Это приказ.

— Слушаюсь.

Райнхольд ушёл. Бернхард наклонил голову.

— Благодарю, господин полковник.

— Не благодарите. Поезжайте.

Бернхард козырнул и пошёл к своему составу.

Хартман остался на перроне. Достал портсигар, прикурил. Дождь начался опять, мелкий. Он стоял под навесом и смотрел, как состав Бернхарда отходит — медленно, потому что выходная стрелка только что освободилась от обломков и движение пошло на ручное управление. Восемь крытых вагонов, две зенитные платформы, паровоз «BR 52». Через шесть минут эшелон вышел за пределы станции, прошёл стрелочный пост и скрылся за поворотом, в направлении Кировограда.

Хартман продолжал стоять. Что-то в этом эшелоне было не так, и он не мог это назвать. Документы он только что сам прочёл — печати, подписи, дата, всё в порядке. Бернхард всё то время, что они разговаривали, держался по уставу, не суетился, не пытался ни заговорить лишнего, ни сократить дистанцию. Расчёты на «фирлингах» сидели так, как сидят в обычном фронтовом составе. Касок неправильных Хартман тоже не заметил.

Но Бернхард не моргал. И его солдаты, когда «ил-два» зашли на второй заход, не подняли головы. Ни один из пятнадцати человек не посмотрел в небо.

Это было то, что Хартман не мог объяснить, и поэтому он не стал составлять рапорт. Если бы стал — не смог бы написать ничего конкретного, кроме «не моргал» и «не подняли головы». В рапорте, дойди он до Гальдера, такие фразы не работали. Гальдер ценил факты.

Хартман докурил папиросу, бросил, наступил каблуком. Сел в свой штабной вагон. К семнадцати часам Линдеман повёл его состав на Кировоград. К моменту, когда Хартман уснул в служебном купе под ровный стук колёс, эшелон Бернхарда был уже где-то за Долинской, и о нём в управлении военных сообщений не было ни одной радиограммы, потому что Бернхард, как только эшелон вышел из зоны действия станционных раций, велел машинисту свернуть с главного хода на боковую ветку и идти не на Винницу, а на Шепетовку.

Этого ни Хартман, ни Райнхольд, ни обер-лейтенант на станции Апостолово, который к вечеру дописал свой график и пошёл наконец спать, узнать не могли.

Они узнают позже — те из них, кто доживёт до того, чтобы узнать.

Хальдерсбург вошёл в кабинет третьим, между Гальдером и Шахтом, и положил папку на пол слева от своего стула. Папка была толстая — Бойнебург, прислонившись к стене у двери, прикинул вес на глаз: четыре, может, пять килограмм. Для статистики по инвалидным пенсиям тяжеловато, но в канцелярии бумаги привыкли носить с запасом.

Совещание было пятое в этой неделе и шестнадцатое после прорыва под Кривым Рогом. Бек сел во главе стола. Справа от него сидел Гальдер с папкой по фронтам, за ним Кейтель из управления армий, за Кейтелем Хальдерсбург. Слева расположились Тресков, Шахт, и в дальнем конце замыкал ряд генерал-майор Цигль из тыла. Восемь человек, включая канцлера. Бойнебург девятый, стоял.

Окна закрыты — на улице грохотал отбойный молоток, мостили выбоину после прошлой бомбёжки. Маркизы опущены, в кабинете полусумрак, лампа на столе горит ровным жёлтым.

Гальдер начал докладывать первым. Кривой Рог, прорыв шестнадцать километров, отход начат. Шахт — про марганец: запасы по Никополю эвакуированы на восемьдесят два процента, оставшееся подрывается завтра в восемнадцать ноль ноль. Тресков — про резервы: ничего нет, кроме трёх дивизий из Франции, которые подойдут к двадцать пятому. Цигль — про снабжение: с горючим положение хуже, чем по сводке, нужны экстренные меры по перераспределению.

Доклады шли по двадцать-тридцать минут. Бек слушал, изредка делал пометки серым карандашом на полях своих копий. Бойнебург с места не двигался — стоял у стены, видел всех восьмерых, всех восьмерых видел изо дня в день уже год, и знал манеру каждого, как кучер знает свою упряжку. Шахт говорит цифры, отмеряя их в воздухе короткой ладонью. Тресков не возражает словами — переводит взгляд на Бека, и Бек понимает. Кейтель сидит правее обычного, потому что у него прошлой неделе вылезла грыжа межпозвоночная и держать спину прямой ему мешает.

Хальдерсбург сидел тихо. Слушал. На него никто не смотрел: он был восьмым в очереди, должен был докладывать по инвалидной квоте под конец. Его обычное место.

В одиннадцать сорок три, минут через двадцать после начала доклада Цигля, Хальдерсбург наклонился вперёд, как бы поправляя что-то под столом. Бойнебург видел его сверху, со своей позиции у стены. Хальдерсбург опустил правую руку к папке, минуту что-то делал — со стороны это выглядело как поправление застёжки. Потом выпрямился. Сел ровно. Положил руки на колени.

И на секунду — не больше — посмотрел на свою правую манжету.

Бойнебург в коридоре, две недели назад, видел: часы у Хальдерсбурга были на левой руке. Большие, армейские, на стальном браслете.

Сегодня левая рука Хальдерсбурга была чистая. Манжета застёгнута, под ней голая кожа. А посмотрел он направо. И посмотрел так, как смотрят, когда засекают время.

Часы переехали.

Бойнебург отлепился от стены.

Сделал три шага вдоль стены к торцу стола. Никто не повернулся — Бойнебург ходил по кабинету во время совещаний, это было нормально. Подошёл к Беку справа сзади, наклонился к уху.

— Господин канцлер. Срочно.

Бек поднял глаза. Посмотрел Бойнебургу в лицо. Бойнебург ничего больше не сказал. Бек ничего не спросил.

— Господа, перерыв десять минут. Прошу обдумать ваши доклады. Через десять минут продолжим, — сказал Бек. Встал, не торопясь.

Гальдер удивлённо посмотрел. Шахт уже собирал листы. Тресков поднимался — он всегда выходил вслед за Беком. Цигль сидел, не двигался, дописывал что-то. Кейтель отодвинул стул. Хальдерсбург встал плавно — естественной плавностью человека, который только что услышал то, что хотел услышать.

Бойнебург начал считать.

Если Хальдерсбург выставил замедлитель и проверил время в одиннадцать сорок три, до взрыва — пять, семь, может, десять минут. Английские карандашные взрыватели Бойнебург видел в учебнике сорокового года, точнее, в трофейной инструкции. Они шли от пяти минут до получаса. Чаще ставили на десять. Значит, до одиннадцати пятидесяти трёх. Сейчас одиннадцать сорок четыре. Девять минут.

Бек шёл к двери. Бойнебург на полшага сзади. Хальдерсбург шёл