Кирилл Еськов - Америkа reload game (с редакционными примечаниями)
– Нуждаются в медицинской помощи? – растерянно переспросил распорядитель.
– Я пытался объясниться с ними, но они, кажется, не говорят ни по-английски, ни даже на фарси… Возникло недопонимание, оно породило агрессию… А вы ведь не думаете, что британский офицер, да еще из штаба Бенгальской армии, позволит хватать себя… как это – za grudki? я верно воспроизвел эту идиому?
На этом месте глаза многих зрителей, как ни странно, засветились явной симпатией, граничащей у иных с подлинным обожанием. Распорядитель же отчетливо почувствовал, что теряет почву под ногами:
– Простите, сэр, но я вынужден поставить вопрос ребром: как вы вообще попали в клуб, и кто ваши рекомендатели?
– Ах, это… Мне рекомендовал это место, снабдив его самыми замечательными референциями, мой лондонский сердечный друг – сэр Генри Болдуин.
– Сэр Генри Болдуин?! – на лице распорядителя появилось такое выражение, будто ему одновременно влили в рот стакан неразведенного лимонного сока, а с обратного конца – полведра скипидара. И было отчего…
Сэр Генри был аристократическим отпрыском из тех, в чьем гербе явно недостает изображения серпа с молотом и девиза: «Коси и забивай!» Он настолько бравировал своей нетрадиционной ориентацией, что семейство наконец собралось с духом, нажало на нужные рычаги и пристроило оболтуса на дипломатическую службу, надеясь схоронить семейный позор где-нибудь подальше от метрополии – лучше всего заморозив его в русских снегах. Это невинное кумовство довольно дорого обошлось дипломатическим ведомствам обоих стран. В Петербурге сэр Генри окончательно сорвался с резьбы, стал завсегдатаем мест, где дипломату великой державы не следует бывать ни под каким видом, и перешел с гашиша на новомодный кокаин, а с эфебов – на совсем уж малолетних малолеточек, щедро присыпая всё это сверху мягким (пока…) садо-мазо… Ну и достукался: соблазн оказался слишком велик, и Третье отделение устроило дипломату подставу, используя средства как традиционные (малолетнюю проститутку, завопившую в нужный момент: «Помогите!!! Насилуют!..»), так и самоновейшие (фотографическую технику). Завербованный сэр вынес из посольства охапку предназначенных к уничтожению секретных бумаг (оказавшихся на поверку ничего не стоящей чепухой), пришел в состояние полной уже невменяемости по причине еженощно снившейся ему процедуры повешенья собственной персоны в Ньюгейтской тюрьме, в отчаянии признался во всем отцам-командирам и был срочно эвакуирован в Лондон.
Скандалище грянул – до небес. Вербовка дипломатов – это вообще игра на грани фола, а уж тем более с такими живописными подробностями. Инициаторов провальной операции сослали мелкими полицейскими чиновниками в глубочайшую провинцию, а Топографическая служба получила приятную возможность поупражняться в остроумии на предмет перверсивного поведения конкурирующей Конторы, порождаемого, как учат классики, ее сексуальной несостоятельностью, и продираться сквозь те заросли цветущей и колосящейся похабени стало вскоре решительно невозможно…
Англичане меж тем и сами оказались перед сложной дилеммой: признавать ли факт, и если да, то в каких пределах. Черту под сомнениями, однако, подвел тогдашний шеф дипломатического ведомства, выдавший чеканную формулировку: «Он, конечно, пидор во всех смыслах – но он наш пидор!» История, соответственно, была объявлена чудовищной провокацией русских секретных служб, вознамерившихся таким способом замарать белоснежные ризы британской дипломатии, а сэр Генри нежданно-негаданно получил индульгенцию и на все предшествующие свои похождения тож – ибо любые напоминания о них теперь относились на счет «руки Петербурга». Оправившись от пережитого страха и сочтя себя в полной безопасности, сэр задумал (и частично осуществил) страшную месть: опубликовал мемуар «Петербург с изнанки», в коем детальнейшим образом и с большим знанием дела расписал развлечения российской элиты. Пером он владел неплохо, а кокаин, как выяснилось, ничуть не притупил его память на имена и даты, так что книжка имела все шансы выбиться в бестселлеры. По счастью, русское дипломатическое ведомство нашло-таки способ надавить ненавязчиво на британских коллег, так что в сочинении сэра Генри обнаружили внезапно разглашение кучи государственных тайн и спешно изъяли уже отпечатанный тираж.
Расторопшин в свое время прочел мемуар из чисто, можно сказать, этнографического интереса, никак не думая, что информация та когда-нибудь ему пригодится. А вот поди ж ты…
– Простите, капитан, но сэр Генри Болдуин занесен в наш черный список. Я требую, чтобы вы немедля покинули территорию клуба.
– А мы не уйдем! – спокойно отозвался Расторопшин, приобняв побледневшего Сашу. – Нам, собственно, некуда…
– Вы вынуждаете нас прибегнуть к крайним мерам, – пожал плечами распорядитель и, не скрываясь, сделал знак двум парам мордоворотов (копии тех, что со входа), бесшумно возникшим по обоим концам зала.
– Стойте! – властно воздетая рука Расторопшина магическим образом сформировала центр неподвижной композиции. – Мы уже вошли в этот храм, коснулись алтаря и пользуемся теперь правом быть хотя бы выслушанными. И я был бы крайне обязан вам, сэр, – обернулся он к знатоку истории спецслужб, чьи познания в английском были вполне уже сертифицированы, – если бы вы довели до собрания суть моих предложений, по-русски. Прошу вас как джентльмен джентльмена.
– Почту за честь, сэр!
Перевод оказался заметно красочнее оригинала. Прекрасный юноша, нежный и чистый, расцветший подобно крокусу в проталине русских снегов. Негодяй-лендлорд, вознамерившийся сорвать тот цветок силой. Проезжавший по делам службы британский офицер, не смогший чинно отвести глаза в сторону от творящейся мерзости. Бегство вдвоем. Безумная ярость лендлорда, поклявшегося настигнуть беглецов, пользуясь своими связями в полицейском ведомстве, и отдать эфеба на поругание всей шайке своих телохранителей…
– Суть моего предложения проста, джентльмены. Сэр Генри рассказывал мне, что в клубе порой практикуются игры на серьезную ставку – серьезней некуда. Вот такую игру я вам и предлагаю. Я ставлю свою голову – в обмен на право убежища для моего юного друга. У вас тут, я вижу, есть четверо kazaki – и я готов биться с ними со всеми, на ваших условиях. Рукопашный бой – хоть бокс по правилам Лондонского призового ринга, хоть дзюдзюцу, дуэль на ножах, на револьверах, «калифорнийская рулетка» – выбор за вами, джентльмены! В случае моей победы мы становимся членами клуба, при поражении – вы дадите убежище мальчику. Я знаю – вы достаточно влиятельные люди, чтобы избавить от преследования полиции и настоящего преступника, а он всего лишь беглец, не причинивший никому зла… Что скажете, джентльмены? – и он обвел взором застывший зал, улыбаясь волчьей улыбкой – той самой, какой, наверное, елизаветинские «морские ястребы» улыбались втрое, вчетверо, вшестеро превосходящим их числом испанцам.