Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Восемь единорогов рявкнули так, что туман разорвался, будто от него отмахнулись гигантской рукой. Ядра и разрывные снаряды пошли по флангам польского строя — и там, где они ложились, люди и лошади разлетались, как осколки чёрной керамики. Земля вскидывалась, дым заволакивал всё, и в этом дыму — крики, стоны, лошадиный визг, ржание, топот бегущих — всё смешалось в адский хор.

А ещё были снайперы.

Полная сотня — двадцать отделений, по десять справа и слева — выдвинулись на фланги ещё раньше, тихо, незаметно, как тени. В каждом отделении пять человек: командир-снайпер, резервный снайпер и три помощника. Схема отработана до автоматизма: стреляют снайпер и резервный, помощники заряжают. Офицерские отделения — командира роты, зам. ком. роты, три ком. взводов — пять офицерских и пятнадцать сержантских. Всего двадцать отделений, сто человек, и каждый — меткий стрелок с штуцером.

Они работали по офицерам. Тихо, методично, безжалостно. Штуцера били — точные, тяжёлые, пробивающие — и польские командиры падали один за другим. Не строем, не группами — по одному, но это было хуже, чем строй, потому что без командиров атака превращалась в толпу.

Я видел, как один из снайперов — парень из сотни Крайцера, светловолосый, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул — перезаряжал штуцер с такой спокойной скоростью, будто делал это за завтраком. Выстрелил. Перевёл взгляд. Выстрелил снова. Два офицера — один с белым шарфом, другой с позолоченным эфесом — упали в течение пяти секунд.

— Красавчик, — сказал кто-то рядом.

— Не отвлекаться, — ответил я. — Вперёд.

И вот тут — в проходы, оставленные драгунами, — влетела лёгкая кавалерия.

Пять сотен кавалеристов — казаки Ефремова, горцы Багратиона и Бакиханова, кабардинцы Черкасского и мои новгородцы в центре — врывались в бреши, как вода в прорвавшуюся плотину. Они шли не единым потоком, а пятью ручьями, которые сходились к центру польской линии, и каждый ручей был острым, как нож.

Георгий Багратион — впереди своих горцев, с саблей, с криком, который был не бо́евым, а боевым, если понимать разницу — врубался в польский строй, и его клинок работал так быстро, что казался серебряным веером. Ефрем Ефремов — рядом, с казачьей сноровкой, с длинным клинком, которым он работал экономно, но смертельно — не махал, а резал, будто жал, страшная жатва шла. Николай Черкасский — молниеносный, рискованный, врывающийся в самую гущу, и его кабардинцы за ним — быстрые, гибкие, смертоносные.

Драгуны разворачивались во вторую линию и контролировали периметр. Борис Шереметев — весь в крови, не своей, к счастью — орал:

— Не даём им уйти! Не даём!

И они не давали.

Бой был коротким. Может быть, пятнадцать минут — хотя в бою время идёт иначе, и пятнадцать минут могут тянуться как час. Но это были пятнадцать минут чистого, концентрированного, безупречного насилия — и поляки не выдержали.

Залп артиллерии выбил часть. Снайперы уничтожили многих офицеров. Залп драгун с двухсот пятидесяти метров пробил бреши в центральной части. А потом туда влетела кавалерия императора — пять сотен кавалеристов, а следом ещё четыре сотни драгун второй линии. У поляков не было шансов — их атаковали элитные бойцы, обученные, закалённые, собранные в единый механизм.

Но бой не закончился для меня залпом и манёвром.

Когда основная масса поляков дрогнула и начала откатываться, из дыма выскочил отряд — человек тридцать, может, сорок — это были те, кто не побежал, кто остался в строю из упрямства, ярости или отчаяния. И они шли прямо на меня.

— Ну наконец-то, — пробормотал я и вытащил саблю. — А то я уже думал, сегодня без личного участия.

Первый поляк налетел на меня справа — молодой, горячий, с усами, с саблей, замах которой я прочитал ещё до того, как он начал. Парирование, ответный укол — не смертельный, в плечо, — и он откатывается в сторону, роняя оружие. Не убивать, если можно не убивать. Они не враги, они — заблудшие. Они польские гусары, а не нелюди. Просто по разные стороны сейчас.

Второй — тяжелее, на крупном коне, с палашом — бьёт сверху, с силой, рассчитывая на массу. Я отвожу удар, разворачиваю лошадь, и в этот момент кто-то из новгородцев — Родька, конечно, кто же ещё — врезается в поляка сбоку, выбивая его из седла. Родька не смотрит на меня, не кивает, просто работает — его сабля уже ищет следующего.

Третий — вот этот был серьёзным.

Польский ротмистр, высокий, с горбатым носом и глазами, полными ярости, вылетел из дыма, как чёрт из табакерки. Его конь был тяжёлым, его сабля — длинной, его замах — профессиональным. Это был не мальчишка, а воин, и он бил так, будто от этого удара зависела его жизнь.

Что, собственно, так и было.

Я парировал. Удар был сильным, и рука онемела до локтя, но я удержал клинок. Ротмистр развернул лошадь — быстро, умело — и ударил снова, снизу, пытаясь достать меня в живот. Я отвёл удар, контратаковал, но он тоже парировал, и его сабля скользнула по моей, высекая искры.

— Хорош, — сказал я ему. — Но мало.

Он не понял, и хорошо. Я не хотел, чтобы он понимал. Я хотел, чтобы он перестал сопротивляться.

Мы сошлись ещё раз — и в этот момент я увидел щель в его защите. Левый бок, между кафтаном и поясом, — узкая, как трещина, но достаточная для кончика сабли. Я ударил — не глубоко, как раз чтобы он почувствовал, что его жизнь висит на моём настроении.

Ротмистр охнул, пошатнулся, но не упал. Он зарычал что-то на польском — я не разобрал, но звучало как ругательство — и снова поднял саблю. Упрямый. Злой. Храбрый. Жаль, что не на той стороне.

И в этот момент рядом мелькнула тень — Анна, быстрая, как молния, будто материализовавшаяся из воздуха, — и ударила рукоятью пистолета по руке поляка. Точный, сильный удар, выверенный до миллиметра. Сабля выпала из пальцев ротмистра, и он рухнул на колени — не от боли, а от осознания, что это конец.

— Ты что тут делаешь?! — рявкнул я, и в моём голосе было больше страха, чем злости. — Ты должна быть в тылу!

— В тылу скучно, — ответила Анна, и её зелёные глаза горели так, что я понял: спорить бесполезно. — А тут интересно.

Ротмистр смотрел на нас с ненавистью и удивлением — будто не мог поверить, что его остановили не армия, не